Глава 32 (1/2)

Дождь лил как из ведра, барабаня по зонту, под которым мы с Адамом прижимались друг к другу, пытаясь укрыться от холодных капель. Его рука крепко обнимала мои плечи, а моя голова уютно устроилась у него на плече. В другой руке он нес пакет с едой для Ральфа — теплый суп, хлеб, фрукты. Мы шли в приподнятом настроении, несмотря на погоду, но внутри меня все же шевелилось беспокойство.

— Я даже не представляю, о чем с ним говорить, — призналась я, глядя на лужи под ногами. — Что вообще можно обсуждать с бездомным?

Адам усмехнулся, его дыхание коснулось моих волос.

— Не волнуйся, он сам легко найдет тему. Ральф — очень начитанный, много знает. Ему всегда есть, что рассказать.

Я сомневалась, но молчала. Не хотелось портить настроение. Когда мы наконец дошли до улицы, где обычно сидел Ральф, его на привычном месте не было. Адам нахмурился, оглядываясь по сторонам.

— Странно. Наверное, спрятался от дождя где-то, — сказал он, но в его голосе послышалось беспокойство.

— Может, подождем его в кафешке? — предложила я, но в этот момент неподалеку, под козырьком магазина, сидел рыжебородый мужик в потрепанной куртке. Он махнул нам рукой, призывая подойти.

— Вы, случаем, не Ральфа ищете? — спросил он, отхлебывая из бутылки пива. Мы с Адамом переглянулись и кивнули.

— Да, — ответил Адам. — Видели его?

Мужик поставил бутылку на землю и почесал затылок.

— Да его еще дня два назад скорая забрала. С сердцем у него было совсем плохо, — сказал он, пожав плечами. Адам побледнел, его пальцы судорожно сжали пакет с едой.

— Куда его повезли? В какую больницу? — его голос дрожал от напряжения.

Мужик только пожал плечами и снова потянулся за бутылкой.

— Не знаю, брат. Наверное, в ближайшую.

Я посмотрела на Адама и увидела, как его лицо исказилось от беспокойства. Достав телефон, я быстро набрала в поиске ближайшую неотложку.

— Скорее всего, его привезли сюда, — сказала я, показывая Адаму экран. — Пойдем, проверим.

Он кивнул, его глаза горели решимостью. Мы бросились обратно под дождь, теперь уже не обращая внимания на капли, которые хлестали по лицам. Нам нужно было найти Ральфа.

Адам шел так быстро, что я едва поспевала за ним, мои легкие горели от напряжения, а дождь продолжал хлестать по лицу, пропитывая одежду насквозь. Я пыталась не отставать, но мои ноги скользили по мокрому асфальту, а дыхание сбивалось в прерывистые, отрывистые вздохи. Но я не жаловалась. Видя, как Адам переживает, я не могла позволить себе быть слабой.

Наконец мы добежали до больницы. Я откинула промокшие волосы назад, стряхнула воду с рук и протерла очки о рукав, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь размытое стекло. Адам уже стоял у стойки администратора, его голос дрожал от нетерпения:

— Здесь лежит Ральф? Бездомный, его два дня назад привезли!

Женщина за столом медленно подняла на него глаза, ее взгляд был равнодушным, привыкшим к суете и хаосу.

— Фамилия? — спросила она, не выказывая никакого интереса.

Адам замер, его руки сжали край стойки. Он явно не знал, что ответить. Я подошла ближе, пытаясь сохранить спокойствие.

— Его фамилию мы не знаем, — сказала я мягко. — Но пару дней назад сюда должен был поступить бездомный по имени Ральф. Может быть, вы найдете его по имени?

Женщина скептически посмотрела на нас, но все же нехотя повернулась к компьютеру. Ее пальцы застучали по клавиатуре, а мы с Адамом замерли в ожидании.

— Ральф... Ральф... — бормотала она, прокручивая что-то на экране. Затем она остановилась и кивнула. — Ах, да. Ральф Скотт. Он на минус первом этаже.

Адам сразу оживился, его лицо осветилось надеждой.

— Он в порядке? Мы можем его увидеть?

Женщина снова посмотрела на нас, на этот раз с подозрением.

— А вы кто ему будете?

Адам растерянно открыл рот, но не смог выдавить ни слова. Я быстро сообразила:

— Адам его племянник. Он только вернулся из длительной командировки и узнал, что дядя Ральф в больнице.

Женщина прищурилась, явно не веря ни слову, но после небольшой паузы кивнула.

— Ладно. Спускайтесь на минус первый. Но только быстро.

Адам не стал ждать второго приглашения. Он практически побежал к лифту, оставив меня нестись следом. Я последовала за ним, но мое сердце сжалось от холодного, неприятного предчувствия. Минус первый этаж. Я знала, что в больницах на таких этажах обычно находятся нежилые палаты. Там обычно... морги. Или реанимация. Мои ноги словно налились свинцом, но я заставила себя идти дальше, за Адамом, который уже нажимал на кнопку лифта с нетерпением, которое граничило с отчаянием. Двери лифта открылись с мягким дингом, и мы вошли. Адам нажал на кнопку с надписью ”-1”, и пока лифт медленно спускался, я украдкой посмотрела на него. Его лицо было напряжено, его пальцы сжимали и разжимали пакет с едой, как будто это могло хоть как-то изменить ситуацию. Я хотела сказать ему что-то успокаивающее, но слова застряли в горле. Что я могла сказать? Что все будет хорошо? Я сама не верила в это.

Двери лифта открылись, и мы вышли в длинный, слабо освещенный коридор. Запах антисептика и чего-то еще, более тяжелого, более мрачного, ударил в нос. Адам не колеблясь двинулся вперед, а я, сжав кулаки, последовала за ним.

Коридор был слишком тихим. Слишком чистым. Слишком стерильным, как будто здесь не было места для живых эмоций, только для холодных фактов и безликих процедур. Свет люминесцентных ламп отбрасывал бледные тени на стены, а наши шаги глухо отдавались в пустоте. Я сглотнула, пытаясь прогнать комок, подкативший к горлу, и крепче сжала руку Адама. Его пальцы были ледяными, почти безжизненными.

Из-за угла вышел мужчина в медицинском халате, его взгляд скользнул по нам с профессиональным равнодушием.

— Вы к кому? — спросил он, не уточняя, но его тон уже говорил о многом.

Адам выступил вперед, его голос дрожал, но он пытался сохранять спокойствие:

— Мы за Ральфом Скоттом. Нам сказали, что он здесь.

Мужчина открыл планшет, пробежался пальцем по экрану, затем кивнул и молча ушел обратно за угол. Мое сердце сжалось. Я знала. Знала. Но все равно надеялась, что ошибаюсь.

Адам стоял, как вкопанный, его взгляд был прикован к пустому коридору. Я тихо взяла его за руку, пытаясь передать хоть какую-то поддержку. Он обернулся ко мне, его улыбка была кривой, сломанной, как будто он пытался убедить себя, что все еще может быть хорошо.

— Ирэн, — прошептал он, но его голос прервался.

Мужчина вернулся. В его руках была небольшая урна из темного дерева. Он протянул ее Адаму, его голос был спокойным, почти безэмоциональным:

— Мы не знали, что у него есть родственники. Поэтому кремировали. Извините.

Адам уставился на урну, его глаза расширились, а лицо побледнело до мраморной белизны. Пакет с едой, который Адам все это время сжимал, как спасательный круг, упал на пол с глухим стуком. Яблоки выкатились и покатились по полу, но никто не двинулся, чтобы их подобрать.

— Вы… не знали? — мужчина растерянно посмотрел на нас, его профессиональная маска наконец-то треснула. Я тихо вздохнула, затем аккуратно взяла урну из его рук.

— Спасибо, — сказала я, едва слышно.

Мужчина кивнул, не зная, что еще сказать. Я потянула Адама за руку, но он не шевелился. Его глаза были пустыми, стеклянными, как будто он смотрел сквозь все на свете, не видя ничего.

— Адам, — позвала я, чуть сильнее сжав его пальцы. — Пойдем.

Он наконец-то дрогнул, его взгляд медленно переместился на меня, но в нем не было осознания. Он просто механически последовал за мной, как робот, лишенный программы. Я завела его в лифт, нажала на кнопку первого этажа. Двери закрылись, и мы остались одни в этом тесном пространстве. Адам все еще молчал, его взгляд был устремлен в пустоту, а руки висели безжизненно по бокам. Я крепче прижала к себе урну, чувствуя ее вес — легкий, почти невесомый, как будто и Ральфа никогда не существовало. Лифт открылся, и мы вышли в шумный, ярко освещенный вестибюль больницы. Люди вокруг суетились, разговаривали, смеялись, но мы с Адамом были как будто в другом мире. Я повела его к выходу, его шаги были медленными, неверными, как у человека, который забыл, как ходить. На улице дождь наконец-то прекратился, но воздух был тяжелым, насыщенным влагой. Я остановилась, обернувшись к Адаму. Он стоял, как статуя, его глаза были полны пустоты.

— Адам, — сказала я, касаясь его щеки. — Мы отвезем его туда, где ему будет хорошо. Обещаю.

Он наконец-то моргнул, его взгляд сфокусировался на мне, но в нем все еще не было жизни.

— Он умер, Ирэн, ему не будет хорошо, — сказал он тихо, его голос был хриплым, сломанным. — И я даже не успел попрощаться.

Я обняла его, прижимая урну между нами. Он обхватил меня руками, его тело дрожало, как будто он пытался сдержать что-то внутри себя — гнев, боль, отчаяние.

— Мы сделаем все правильно, — прошептала я. — Обещаю.

Он кивнул, но его глаза снова стали пустыми. Мы стояли так долго, пока дождь снова не начал накрапывать, словно плача вместе с нами.

Адам внезапно посмотрел на меня, его взгляд скользнул по моей промокшей одежде, по волосам, прилипшим к лицу, по дрожащим рукам, которые все еще крепко сжимали урну. Его лицо исказилось от вины.

— Ирэн... — его голос был хриплым, полным раскаяния. — Прости. Я даже не заметил, что ты вся мокрая.

Он быстро достал зонт, который все это время был свернут и забыт, и раскрыл его над нами. Капли дождя перестали падать на мое лицо, но холод уже проник глубоко, и я дрожала не только от воды, но и от того, что только что произошло.

— Все нормально, — сказала я мягко, пытаясь улыбнуться, хотя губы едва слушались. — Главное, мы теперь знаем, что делать.

Адам посмотрел на урну в моих руках, его пальцы сжали край зонта так сильно, что костяшки побелели.

— Я не знаю, Ирэн — сказал он отчаянно, качая головой. — Я ничего не знаю о нем. Я слушал его истории, советовался с ним, но... я никогда не спрашивал, что он на самом деле любил. Что делало его счастливым.

Мое сердце сжалось. Я не знала, что сказать. Как утешить его, когда он сам себя винит? Но вдруг его глаза загорелись слабой надеждой.

— Подожди, — сказал он, его голос стал чуть увереннее. — Я рассказывал ему нашу историю про рыбалку. А он потом рассказывал, что раньше очень любил рыбачить. Что-то про озеро, про тишину, про то, как там хорошо.

Я кивнула, чувствуя, как внутри что-то сдвигается. Может быть, это был знак.

— Тогда давай развеем его прах над озером, — предложила я. — Там, где ему было хорошо.

Адам посмотрел на меня, и в его глазах наконец-то мелькнуло что-то, кроме боли. Он кивнул, его пальцы разжались, и он крепче обнял меня за плечи.

— Да, — сказал он тихо. — Там, где ему было хорошо.

Я аккуратно передала урну Адаму, его пальцы инстинктивно сжали холодное дерево, как будто боялись уронить последнее, что осталось от Ральфа. Затем я достала телефон, удерживая дрожь в руках, и набрала номер. Адам смотрел на меня с растерянной надеждой, его волосы все еще были мокрыми, а на лбу застыли капли дождя, как слезы.

— Нам, наверное, надо вызвать такси, — пробормотал он, глядя на урну, будто она могла дать ответы. — Но я даже не знаю, где здесь озеро.

Я улыбнулась, несмотря на все, и прижала телефон к уху. Гудки раздавались в трубке, а я смотрела на Адама, пытаясь передать ему уверенность, которой сама не чувствовала.

— Теперь моя очередь помогать, — сказала я твердо. — Мы же не можем так ехать — мокрые, с урной в руках. Ни один таксист не будет в восторге. Да и машина нужна такая, которая подождет, пока мы все сделаем.

Адам посмотрел на меня, его глаза были полны вопросов и тихой боли.

— И что же делать? — спросил он, его голос дрожал.

Я гордо подняла подбородок, слушая гудки в трубке.

— У меня есть один вариант, — сказала я и, наконец, услышав ответ на другом конце провода, произнесла: — Привет, Амелия. Нам нужна твоя помощь.

***

Машина плавно катила по мокрым улицам, дворники с метронической точностью сгоняли капли дождя с лобового стекла. Амелия сидела за рулем, спокойно затягиваясь сигаретой, ее пальцы барабанили по рулю в такт музыке, которая едва слышно звучала из динамиков. Она, конечно, ворчала — что мы мокрые, что испортим сиденья, что в ее машине не место для таких мрачных дел. Но все равно усадила нас, включила печку на полную мощность и даже вытащила из багажника старый вязаный плед, бросив его нам на колени со словами: ”Чтобы не простудились, дураки”.

Мы с Адамом укутались в плед, наши плечи прижались друг к другу, как будто пытались согреть друг друга не только физически, но и изнутри. Адам все еще крепко держал урну, его пальцы обхватывали ее так, будто боялись, что она исчезнет, если ослабить хватку. В машине висело давящее молчание — не то тяжелое, которое бывает между чужими людьми, а то, которое возникает, когда слова уже не нужны, потому что и так все понятно. Амелия бросила на нас взгляд в зеркало заднего вида, ее губы слегка кривились, но она ничего не сказала. Просто кивнула в сторону урны и произнесла:

— Ну, надеюсь, ваш Ральф там, где ему хорошо.

Адам не ответил. Он просто крепче прижал меня к себе, его подбородок уперся в мои волосы. Я закрыла глаза, чувствуя, как его дыхание касается моей шеи, как его сердце бьется в унисон с моим. Мы ехали к озеру, к месту, где, возможно, Ральф был счастлив в последний раз. И несмотря на все — на дождь, на холод, на боль — в этот момент я чувствовала, что мы делаем правильное дело. Что мы даем ему последний шанс быть услышанным. Пусть даже постфактум. Пусть даже так.

Через какое-то время мы добрались до озера, где никого не было, что неудивительно в такую-то погоду. Дождь все еще хлестал по земле, холодный и косой, а ветер рвал воздух на куски, как будто пытался сорвать с нас последние силы. Адам вышел из машины первым, урна в его руках казалась такой легкой, такой хрупкой — как и жизнь, которую она когда-то содержала. Я выбежала следом, раскрывая зонт, пытаясь хоть как-то укрыть нас от этой стихии. Амелия осталась в машине, наблюдая за нами через запотевшее стекло, ее сигарета догорала в пепельнице, оставляя после себя только пепел.

Мы подошли к самому краю берега, где вода озера была темной и спокойной, несмотря на бушующий вокруг нас шторм. Я пыталась накрыть нас обоих зонтом, но ветер рвал его из моих рук, и капли дождя все равно пробивались сквозь щели, холодные и неумолимые. Адам долго смотрел на урну, его пальцы сжимали ее так крепко, будто пытались удержать время, вернуть то, что уже невозможно вернуть.

— Я не знаю, что сказать, — признался он наконец, его голос дрожал, как лист на ветру. — Не знаю, как правильно это сделать.

Я мягко коснулась его руки, чувствуя, как его пальцы дрожат под моими.

— Скажи так, как чувствуешь, — прошептала я. — Здесь нет правильных или неправильных слов. Есть только ты и он.

Адам кивнул, его горло сжалось, когда он пытался говорить. Он молчал какое-то время, собираясь с мыслями, а дождь все лил и лил, как будто плакал вместе с нами. Затем он наконец заговорил, его голос был хриплым, сломанным, но каждый слово звучало искренне, как молитва.

— Ральф был моим единственным настоящим другом, — сказал он, и его голос надломился. — Он знал так много. Он мог развеселить, даже когда все было паршиво. Несмотря на то, что жизнь была с ним несправедлива, он оставался светлым. Добрым. Он не боялся отдать последнее нуждающемуся, хотя сам нуждался во всем.

Слезы потекли по его щекам, смешиваясь с дождем, и я не удержалась — мои собственные слезы полились следом. Но я продолжала слушать, потому что эти слова были важны. Они были последними, что Ральф услышит.

— Я хочу, чтобы ты был в лучшем месте, — продолжил Адам, его голос дрожал. — Пусть там ты получишь все то, чего не смог получить здесь.

Он медленно открыл урну, и пепел, легкий и серый, стал рассыпаться в воду озера, уносясь течением. Адам смотрел, как последнее, что осталось от его друга, растворяется в воде, и его плечи вздрогнули от рыданий. Я прижалась к нему, обнимая его за талию, чувствуя, как его тело сотрясается от слез.

— Ты сказал прекрасные слова, — прошептала я, прижимаясь к его плечу. — Мне жаль, что я не успела узнать его ближе.

Адам обнял меня в ответ, его руки сжали меня так крепко, будто боялись, что и меня может унести этот холодный ветер. Мы стояли так долго, наблюдая, как вода озера успокаивается, принимая в себя последнее пристанище Ральфа. Дождь все еще лил, но теперь он казался не таким холодным. Не таким безжалостным. Потому что мы были вместе.

Когда мы совсем продрогли, то вернулись в машину, но теперь подруга ничего не сказала на то, что мы насквозь мокрые.