Глава 3 (1/2)
Последние дни у Полины сливались в один вязкий, монотонный поток.
Она почти не выходила из кабинета — только дом, Академия и снова дом. Девушка и так не вела слишком активную социальную жизнь — не было времени, но теперь не было вовсе никаких вечеров, никаких встреч — только белый свет ламп, тихий гул вытяжки и ряды аккуратно подписанных колбочек. А еще лекции, образцы, расчеты, выписки из дневников Аверина-старшего, которые она по десятому кругу перечитывала. Она работала машинально, точно по инструкции, но мысли постоянно возвращались к одному: к утру того дня, когда всё пошло не так.
Ее привычная жизнь теперь совсем не ощущалась такой спокойной как раньше, где из угроз были разве что косые недовольные взгляды замшелых стариканов. Теперь ее не покидало ощущение кого-то, стоящего за спиной. Она не видела этого наверняка, но чувствовала кожей, затылком. К каждой незнакомой кошке или вороне, слишком долго сидящей на дереве, она относилась с подозрением — уж не див ли это в непримечательной личине ? Поначалу, она думала, что это паранойя. Через некоторое время убедилась — за ней действительно следят.
По дороге — будь то к Академии или домой — всё время мелькала одна и та же чёрная машина. Сначала — на перекрёстке, потом, будто случайно отражалась в витрине, позже ехала следом, соблюдая почти комичную дистанцию. Та же самая машина потом неизменно оказывалась неподалёку от здания Академии, стояла чуть в стороне, будто прячась, но настолько неумело, что становилось ясно — цели прятаться не было вовсе.
В Петергофе автомобилей и так раз-два и обчёлся, а в Академии личная машина была только у её отца. Поэтому, чужое авто бросалось в глаза слишком явно. В общем, господа из Управления были очень заметными. Ну, либо они не особо-то и скрывались.
Первые пару дней, особенно по вечерам — стоило выйти из корпуса, воздух будто густел. На нее накатывало легкое головокружение, в ушах появлялся звон, под ложечкой неприятно сосало. Полина не знала, что это — тревога от всех свалившихся на нее бед, или глубинная реакция ее животного подсознания на то, кого она чрезмерно ясно ощущает.
Полина предпочитала думать, что это нервы и недосып. Ну, или, возможно, тот див, Владимир. У него высокий разряд, поэтому она чувствует его силу. Или любой другой сильный див. В Управлении же, наверное, много дивов первого класса? Хотя, ей казалось странным, что к такой мелочи, как она, приставили дива высокого уровня, как будто нет дел поважнее.
Тем не менее, сердце предательски сжималось, тревога ползла липкими щупальцами по позвоночнику — неприятное чувство наблюдаля за спиной не покидало. Будто повсюду за ней следили невидимые глаза. На какое-то время это её всерьёз нервировало: ладони становились влажными, мысли — беспокойными, скачущими. Она под подозрением или что?
Но спустя пару дней острота ощущений притупилась. Напряжение смягчилось. Организм устал бояться. Тошноты и головокружения больше не было, Полина подумала, что привыкла к силе казенного дива, поэтому больше не ощущает его.
Она все так же замечала машину Управления, но уже без прежнего колотящегося сердца. Иногда даже задерживала взгляд и мысленно вздыхала. А сегодня её это почти развеселило. В происходящем появилось что-то абсурдно-театральное: нелепость слишком явной слежки, отсутствие хоть какого-то профессионального такта.
Полина поймала себя на улыбке.
Настоящее шпионское кино. С низким бюджетом. И с ней — почему-то — в главной роли.
Ну надо же, целое Управление, чтобы следить за одной женщиной с пробирками. Смешно. Должно быть, им просто скучно.
Зато Андрей стал просто вездесущ. Каждое утро приносил кофе, порывался проводить домой вечером, забегал днем “поболтать”. Его присутствие стало таким постоянным, что превращалось почти в часть распорядка дня.
Эта навязчивость раздражала, но Полина давила в себе это раздражение и оправдывала его тем, что он просто хороший человек и беспокоится о ней. Поэтому выбрала продолжать держать дистанцию: старалась быть вежливой, но деловой, ни шагом ближе. Иногда, когда он улыбался своей доброй, чуть наивной, открытой улыбкой, в ней поднималось смутное чувство вины. И тут же гасло. Он хороший парень, но это всё давно кончилось.
И, разумеется, сегодня он тоже оказался рядом — как будто знал, что будет ей нужен, хотя она его и не звала.
— Выглядишь как приведение — Андрей стоял у дверей кабинета, прислонившись к косяку.
В его руках, как всегда, было две кружки кофе.
— Ты когда вообще спала последний раз?
Полина невольно закатила глаза и поджала губы, но быстро себя одернула — “Будь вежливой”.
— Сон — для слабых духом — отозвалась она, не поднимая головы.
— Все и так знают насколько силен твой дух, — Он подошёл ближе и поставил кофе на стол. — Поля, тебе нужен хотя бы день отдыха.
— У меня нет дня отдыха.
— У всех есть возможность выделить немного времени. Сходи куда-нибудь, развейся. Когда ты в последний раз выходила в общество? В конце концов, ты дворянка, у вас же есть разные… ну, аристократические мероприятия — он смотрел на неё с легкой, поддразнивающей усмешкой.
— В то самое общество, которое не упустит возможности перемыть мне кости за мезальянс?
Полина посмотрела на него очень пристально, это был удар ниже пояса. Андрей не обладал богатой родословной, все его предки были крестьянами и рабочими. Андрей был первым из всех поколений, у кого проявился магический дар, и кто получил высшее образование в Академии. Звёзд с неба он не хватал, но чародеем и ученым вышел достойным. Вероятно, какая-то из его прабабок провела время с барином-чародеем лучше, чем следовало. А может — как раз хуже. Когда это помещику было дело до согласия крепостной девки. А магическая кровь, если уж попала в род, умела терпеливо ждать своего часа.
Полина относилась ко всему этому аристократическому пафосу с устойчивым, годами выработанным скептицизмом. На дворе был конец двадцатого века — электричество, наука, теория эволюции, — а разговоры о «высоких родах» всё ещё звучали так, словно вокруг свистел холодный ветер девятнадцатого. Права давно уравнены, в паспорте графы «сословие» уже не существовало, так какая разница, у кого чьи предки были родовитее?
Но разница существовала — не на бумаге, а в головах. Аристократические семейства по-прежнему сидели в правительстве, управляли ведомствами, и смотрели на «простых» людей так, будто те стояли на ступень ниже по невидимой лестнице. Это презрение казалось Полине каким-то застывшим рудиментом, пережитком эпохи, которая никак не желала умереть.
Сами же аристократы расставаться с этим чувством элитарности и не думали. Они жили древними устоями: разговорами о чистоте крови, о партнерах «достойных фамилии», о землях, которые нельзя «отпускать». Смешно было наблюдать, как холят и лелеют эту иллюзию величия, в которой главное — не что ты сделал, а кто-то другой сделал что-то задолго до твоего рождения.
Полина считала, что всё потому, что половине из них, если отбросить фамилию и наследство, попросту нечем гордиться. Получив титул, доходы, право ничего не делать всю жизнь, — большинство так и не нашли себе применения. Пустые люди с громкими именами.
Девушки щеголяли на приемах, обсуждали новые платья и мечтали лишь о выгодном браке, между делом собирая сплетни. Юноши занимались приблизительно тем же, только с другой стороны: охотились за кокетками, соревновались, кто затащит в постель больше «трофеев», и панически избегали возможности жениться на одной из них.
Полине это все казалось каким-то костюмированным театром абсурда. Их семье и так досталось от светских пересудов, когда её мать выходила замуж.
Отец хоть и обладал известной фамилией, но их род давно разорился и он явно не соответствовал ожиданиям «хорошей партии». Катерина же, мало того, что принадлежала к древнему роду, так ещё и была финансово завидной невестой. Дед Полины, Севастьян Савин, владел обширными земляными угодьями и фермами, его продукцией кормилась вся Петербургская губерния. Он был человеком старой закалки и железных принципов, и уж точно привык сам решать, кому позволено войти в его дом, а кому — даже на порог нельзя.
Когда Катерина привела в поместье высокого и тощего Красносельского, неуверенно мнущего в руках потертую шляпу, Севастьян был в ярости. Он не собирался отдавать дочь за какого-то проходимца, позарившегося на богатство глупой бабы.
Катерина была девушка дерзкая и горячая, она позволила отцу поскандалить, даже подогревала его злость всё сильнее, споря с ним. Она стояла, сложив руки и ухмыляясь, слушала, как он громыхает, смотрела на раздувающееся ноздри и пульсирующую вену на лбу. Александр же был в ужасе и не знал куда себя деть, он был совершенно неконфликтным человеком и семейная сцена приводила его в отчаяние.
Когда скандал настиг эмоционального пика, Катерина улучив паузу в отцовских изливаниях прокричала, что она от этого проходимца беременна. Этот удар пришёлся так точно, что в комнате на секунду будто исчез звук. Красносельский от стыда чуть сквозь пол не провалился: лицо полыхало таким румянцем, что могло бы посоперничать с налитыми кровью глазами Севастьяна. Взгляд старика стал страшным, тяжелым, как молот. Но он… неожиданно умолк. Резко, будто кто-то выключил звук.
Он развернулся и ушёл. Просто так — не сказав ни слова, не топнув, не хлопнув дверью. Заперся в своём кабинете на несколько часов. Дом стоял в тишине, как перед приговором.
Когда он вышел, то смиренно дал согласие на брак, но с условием, что Катерина не поменяет фамилию и дети получат фамилию Савиных, чтобы не позорить свой род. Это было жестоко, даже унизительно и честь Красносельского, конечно, задело, но он был настолько счастлив, что вообще остался жив и не потерял любимую девушку, что лишь кивнул и принял условия.
Уже после свадьбы Севастьян понял, что дочь его надурила и никакой беременности не было в помине, но вернуть все назад было нельзя. Да и со временем он к зятю присмотрелся, тот человеком был достойным и умным и Катерину безмерно любил. Постепенно гнев старика утих и он простил им нахальную выходку. А может, даже — в глубине души — ею гордился. Он сам учил дочь добиваться своего, нечего теперь было жаловаться.
Зато свет не простил. Пересуды длились несколько лет, Александра обвиняли в охоте на богатство, Катерину считали полной дурой, за то, что поверила в россказни нищего хитреца. Каждую встречу, каждый визит на прием сопровождали шепоты за спиной, снисходительные взгляды, тонкие — а порой и совсем не тонкие — насмешки.
Савины-Красносельские постепенно удалились от общества и крайне редко принимали приглашения. Разговоры начали стихать, только когда карьера Александра Борисовича пошла в гору, и он занял пост заведующего кафедрой Биоалхимии. Он был противником насилия, считал, что истинная сила — в знании, потому посвятил себя науке, а не боевому колдовству. И то, находились злые языки, которые утверждали, что должность он получил благодаря богатому и влиятельному тестю.
Полина росла на всём этом. На пересудах, на кривых улыбках, на ощущении, что чужое мнение может быть ядовитым и совершенно бессмысленным. И, возможно, именно поэтому она пошла вся в мать — такая же дерзкая, свободная, несгибаемая. Мир меняется, люди становятся равнее, границы стираются — она видела это сама, много путешествуя. Полина твёрдо верила: человека определяет его суть, внутреннее наполнение, а не древность фамилии.
Она хотела жить так, как вздумается, любить так, как сердце скажет, а не так, чтобы удовлетворять чужие представления о правильном. Уже одно это вызывало раздражение у светских дам. Когда же она однажды привела безродного Андрея на одно из светских мероприятий, то её чуть не затопило выплеснутым на них ядом и жеманно-медовых издёвок. Андрей тогда был крайне смущен и растерян, как мальчишка, которого случайно затянуло в чужой, враждебный мир.
Тот вечер Полина провела с достоинством, отвечала на поддёвки спокойно и даже жёстко, особенно на намеки, что глупость в выборе мужчин — это у Савиных семейное. Однако, больше решила не кормить злопыхателей поводами поглумиться. Особенно, над дорогими ей людьми.
Андрей дернулся, будто её слова ударили точнее, чем она планировала. На секунду он опустил глаза, пальцы сжали чашку чуть крепче, чем нужно.
— Полин… — он тихо выдохнул, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Ну, ты же знаешь, что я… это давно позади. И никто уже… ну… не помнит.
Он понял, что соврал — и она это тоже поняла.
Светское общество помнило всё, что можно было использовать против других.
Андрей с усилием сменил тему, стараясь говорить легко:
— Я просто… беспокоюсь за тебя. Ты сейчас живёшь одной работой. Может, хотя бы на пару часов отвлечёшься? Кофейня, прогулка… музей. Что угодно. Только не этот кабинет. Ты когда-нибудь сгоришь, если будешь работать в таком режиме.
Она фыркнула.
— Не драматизируй. Я просто работаю.
Андрей нахмурился, задумчиво посмотрел на неё, словно перебирая в голове, как мягко выразить тревогу.
— Ну да. Просто работа. Просто к тебе вламываются в лабораторию и сжирают студентов. Просто за тобой теперь Управление ходит хвостом. Просто ты пашешь как проклятая. Во что ты вляпалась?
Это было неожиданно. Он отчитывает ее как ребенка, хотя никогда не позволял себе такого. Конечно, он всегда вел себя как типичный мужчина, в начале отношений пытаясь ограничить ее и перетянуть внимание на себя, но со временем сдался. Он был неглупый и чуткий человек и понимал, насколько работа важная часть ее жизни.
Она подняла взгляд. В нем не было ни крохи тепла. В голосе зазвучал металл.
— Я ничего из этого не выбирала. Это просто случилось. Ты не имеешь права обвинять меня в том, что происходит… этот балаган.
Андрей стушевался. Взгляд его стал виноватым, плечи слегка опустились, а руки поднялись в защитном жесте. В свете лампы блеснул серебристый браслет.
— Конечно, прости пожалуйста. Я… Я был не прав. Просто, ты близкий мне человек, я беспокоюсь о тебе и забочусь.
— Мне не нужна опека. Ни твоя, ни чья-то ещё — голос Полины оставался спокойным, но от него все еще веяло инеем.
Он замолчал, сжал челюсти.
— Я не опекаю… — сказал он наконец, ровно, но с едва заметной тенью напряжения в голосе. — Я просто рядом. Потому что кто-то должен быть рядом.
Полина отвернулась к окну, словно желая уйти от его взгляда.
— Есть уже кому быть рядом. Вон, смотри, на дороге — видишь?
Он повернулся. Вдалеке, на обочине дороги, стоял, как и всю эту неделю, черный автомобиль.
Андрей тихо вздохнул.
— Вот видишь — с усмешкой сказала она, не сводя глаз с машины. — У меня теперь личные телохранители. Управление заботится о гражданах. Всё под контролем.
— Поля, это не смешно.
— А мне, знаешь, смешно. Наверное, потому что всё это какой-то абсурд.
Он хотел что-то сказать, но она уже вернулась к своим записям.
Андрей только тяжело выдохнул.
Усталость давила бетонной плитой. Плечи, шея, спина ныли от долгого сидения — будто в позвоночник вбили железный стержень. Полина покрутила головой по сторонам, прогнулась в пояснице, потянулась пытаясь размять затекшие мышцы. Тихо хрустнули суставы.
За окном уже давно были даже не синие сумерки, а чернильная темнота. Она явно снова засиделась.
Разложив бумаги в некое подобие того, что она называла порядком, девушка собрала вещи, выглянула в окно, подметив, что машина следователей все стоит на том же месте, освященная теплым светом фонаря.
Полина усмехнулась.
Вот же усидчивые ребята. Надо им хоть пирожков из столовой принести — люди работают на износ.
Полина заперла кабинет и направилась к выходу.
В пустом коридоре стук каблуков казался слишком громким. Каждый шаг звуком бил в стены, отскакивая звонким эхом.
Тревога снова стянула внутренности болезненным тугим узлом. Дыхание стало поверхностным, воздуха стало не хватать. По спине скользнула волна мурашек, холодная, будто кто-то провел кончиком ножа вдоль позвоночника. Защипало в подмышках и тело тут же покрылось липким, предательски холодным потом.
Коридор впереди тянулся длинной пустой трубой, с вереницей дверей по бокам. Тусклый свет ложился пятнами на линолеум, оставляя между ними полосы густой тени. Казалось, что ещё мгновенье, и нечто вырвется из одной из дверей, разорвет её, сметёт, а ей останется только бесконечная тьма.
Девушка сбавила шаг. Она осторожно переставляла ноги, стараясь ступать тише и мягче.
Она сама не знала зачем это делает, рациональная часть мозга понимала, что див услышит ее топот за десятки метров, а еще раньше почувствует ее запах. Как и пронзительный запах ее страха, которым от нее несет за версту. Однако другая часть мозга, более древняя, не подчиняясь гласу разума, заставляла потеть, холодеть, бледнеть от ужаса и ступать тише, словно зверёк, избегающий хищника.
Полина ненавидела это состояние. Окружающие считали ее очень смелой, за то, что она всегда шла против системы, спорила с авторитетами, высказывала идеи, которые в обществе считались на грани крамолы. Вот только они не знали, с каким трудом ей это дается.
Она ужаснейшая трусиха.
Легко быть смелым в области, в которой ты как рыба в воде. В ситуациях, которые нельзя контролировать Полина терялась и чувствовала всю гамму физических ощущений паники. Тем более, когда речь шла о самых совершенных хищниках, что она знала — о дивах. Особенно о них. Особенно учитывая, что контролирует их не она, а другой человек.
Во время учёбы в Академии, ей было не просто, только природное упрямство и жесткое воспитание классных дам помогали ей брать себя в руки.
Она глубоко вдохнула на четыре счета и медленно выдохнула через рот. Это все глупости. Див, напавший на её студентов больше не сунется сюда, это было бы глупо. Тем более, за ней следят люди из Управления, не важно по какому поводу, но они вряд ли дадут ей умереть.
“Если они конечно успеют” — язвительно добавил внутренний голос, и по коже снова пробежал холодок.
Полина нахмурилась, раздражаясь на свою трусость и намеренно ускорилась, отбивая каблуками звонкий ритм, будто громкие звуки её шагов могли вытеснить тревогу и напугать любое чудовище своей уверенностью.
Ей оставалось совсем немного — один коридор, поворот, на лестницу, потом фойе и дверь наружу.
Мертвенно-белые потолочные лампы горели редкими оазисами света — в начале и в конце, оставляя середину в вязком полумраке. Та лампа, что в конце еще и неравномерно мигала, как глаз человека с нервным тиком.
Полина уже прошла больше половины, когда услышала за поворотом шаркающий звук. Она резко остановилась. Вся бравада как то резко испарилась и сердце зашлось неровным трепетом.
Коридор снова давил на неё стенами, выжимая из лёгких кислород, грудь сдавило от ужаса. Каждая дверь опять казалось потенциальной угрозой.
Она затравленно обернулась и снова пристально посмотрела на угол за которым скрывалась парадная лестница. Прислушивалась к звенящей тишине, прерываемой лишь периодическим гудением нервно мигающей лампы, но никаких посторонних звуков больше не было.
Моргающий мертвенно-холодный свет словно играл с ней, заставляя шагнуть вперёд, в темноту.
Она двинулась, медленно, считая шаги.
Шаг. Ещё шаг. Тишина будто сгущалась, обволакивая ей ноги, затрудняя движение. Коридор вытягивался, становился длиннее, чем должен быть, и дрожащим свет проклятой лампы казался всё более тусклым, как будто вот-вот погаснет.
Что это дрянная лапа и сделала. Свет моргнул и исчез окончательно.
Тьма легла на неё, плотная, опасная, неизвестная. И от того жутко пугающая.
Впереди снова скрипнуло — будто кто-то шаркнул ботинком по линолеуму.
Полина замерла. Сердце билось в районе горла. От паники она уже едва соображала и лишь усилием воли оставалась в здравом уме. Воздух почти не проходил в легкие, но она, кажется и не замечала, стараясь вообще не дышать.
Внезапно, ей в глаза ударил луч света. Он вспыхнул так близко и так ярко, что мир на миг превратился в белую вспышку. Девушка инстинктивно закрыла лицо руками, потеряла ориентацию — и именно тогда, из-за ближайшего угла, почти впившись в слепящую белизну, выскочила тёмная тень.
Полина взвизгнула — коротко, сорвано, — и инстинктивно зажмурилась, прикрывая лицо руками. Сердце врезалось в рёбра так сильно, что ей почудилось: ещё секунда — и оно пробьёт грудную клетку.
На удивление, тень тоже отреагировала почти так же: раздался глухой, сиплый вскрик, больше похожий на процеженный сквозь сжатые зубы ругательный звук, а затем — судорожный приступ кашля.
Она осторожно открыла глаза. Перед ней стоял невысокий, коренастый мужик лет сорока с чем-то: широкие плечи, плотная фигура, густая тёмная борода, в которой запуталось пару седых нитей. На нём была рабочая куртка, в одной руке болталась связка ключей, а в другой он всё ещё держал тот самый фонарик — направленный прямо ей в лицо, отчего глаза неприятно резало.
Он тоже выглядел испуганным: брови подняты, рот приоткрыт, грудь всё ещё вздрагивает от кашля.
— Ваш благородие, я чуть богу душу не отдал! Вы что ж по ночам тут бродите так… Без звука?!
Полина, едва удержав равновесие, отступила на шаг, спиной упираясь в холодную стену. На мгновение ей показалось, что ноги перестали её слушаться, и она не в силах больше держаться скользнула вниз, прижимая дрожащую ладонь к груди, пытаясь унять бешеный ритм сердца. Она ощущала, как испарина выступила на лбу, и только теперь поняла, насколько сильно дрожат пальцы.
Мужик, наконец, полностью опустил фонарик и заморгал, пытаясь и сам прийти в себя.
— Вы вообще… кто? — голос Полины дрожал, и был сиплым.
— Да ясно ж кто, сторож!
Он выглядел растерянным — словно не знал, кого в этой ситуации надо успокаивать первым: её или себя.
— Див то ваш, то ли убёг, то ли пожрали его. Меня и взяли, пока вам нового не выпишут.
Мужик, словно опомнившись от испуга, быстро подбежал к девушке.
— Да что ж вы, барышня, расселись то, давайте помогу вам — он взял ее за локоть и помог подняться. Ноги у Полины были ватные и плохо слушались. А мужик тараторил, как заведённый, больше для того, чтобы прогнать собственный страх.
— А я на обход территории пошел, смотрю свет горит, думаю, не порядок. Мне строго настрого наказали всех полуночников гонять. Я и пошел проверять. А вы, видать, уж и комнатку свою закрыли да вышли. А я на ухо тугой, вы и крадётесь так тихо, как мышка и лампа ещё эта, дрянь, потухла, черт бы ее побрал…
У Полины в голове шумело. Она слышала бубунеж сторожа, но плохо понимала смысл слов.
Они медленно шли по фойе, а сторож продолжал поддерживать ее под локоть и его болтовня звучала как спасательный круг — обыденная и глупая, но отрезвляющая.
Господи, ну и идиотка, — подумала она. — Сама себя накрутила, до обморока довела...
Они дошли до выхода и мужчина отпустил ее руку, видя что к ее лицу возвращается цвет и идет она уже увереннее.
— Вы как барышня? До дому-то дойдете? Ночь уже, может кому позвоните, мужу своёму, пускай встретит вас.
— Нет. — Звук вырвался какой-то сиплый. Она прочистила горло. — Нет. Спасибо вам, я в порядке и идти мне недалеко совсем.
Она ободряюще улыбнулась.
— Простоите меня пожалуйста, я тоже вас перепугала до смерти.
— Да, будет вам — мужчина с кряхтением махнул рукой.
Полина кивнула и открыла массивную деревянную дверь.
— Доброй вам ночи.
И вышла на улицу.
Свежий, влажный воздух ударил ей в лицо. Он пах землёй и дождём.
Она стояла на крыльце, вдыхала полной грудью. В груди еще колыхались отголоски пережитого ужаса, но сердце уже билось ровнее.
Напряжение постепенно отпускало, и стало даже смешно.
Вот дурочка, — подумала она. — Испугалась сторожа. Молодец, доктор наук.
Она шагнула на лестницу, когда голос за спиной окликнул её:
— Барышня!
Полина обернулась. В дверях стоял сторож и луч света из-за открытой створки растекался по мраморному крыльцу, обтекая его темную фигуру.
— Вы осторожнее будьте, шагайте по светлому.
Мужчина смотрел на неё с искренним участием и какой-то отеческой строгостью.
Полина снова улыбнулась и кивнула.
Она последовала совету и вместо того, чтобы как обычно срезать дорогу и пойти тропинкой через густой парк и выйти в одну из боковых калиток, пересекла весь двор и выйдя к дороге пошла по освещенному тротуару.
Так было чуть спокойнее. И так её шпионам будет легче за ней следить
Ходить в темноте теперь стало… не комфортно.
Через несколько минут за спиной тихо завелась машина. Фары скользнули по асфальту, отражаясь в мокрых лужах.
Полина шла не оборачиваясь. Машина тихо преследовала её, но это больше не раздражало. Она чувствовала себя не одиноко. Наличие людей, пусть и на некотором расстоянии, успакаивало и давало хрупкое чувство защищённости.
Но расслабиться всё равно не получалось.
Подсознание, обострённое после всех событий, ловило малейшие намёки на угрозу — и иногда реагировало сильнее, чем следовало бы.
Ей казалось, что там, за границей света от фар и фонарей — кто-то ещё идёт.
Тихо, без звука.
***
Выходные прошли почти обыденно, даже уютно. Она вняла совету Андрея и дала себе передышку.
В субботу Полина с утра села в электричку и поехала в Петербург — в Национальную библиотеку.
День был серым, мокрым, с мелким моросящим дождём, но ей это даже нравилось — дождь был предвкушением весны, обещанием тепла, которое вот-вот просочится в город.
Сумка с записями, термос с кофе, шерстяной шарф, запах старых книг — всё это возвращало ей чувство нормальности, будто никакого Управления, убийств и слежки не существует.
Она рылась в старых каталогах, листала потрёпанные монографии о дивах и их природе. Большинство — откровенный бред или древние богословские споры о «душе, бессмертной или поглощенной и исчезнувшей в чертячьем отродье».
К сожалению, ничего стоящего, кроме до дыр зачитанных трудов Аверина, она не нашла. Всю историю дивов считали просто чертями из ледяного ада и не видели в них научного интереса. Достаточно было того, что научились их подчинять. А как это все работало, мало кто интересовался.
Полина считала это чудовищным упущением.
Дивы обладали потрясающей природой — живучесть, выходящая за рамки человеческого понимания; способность к превращению в демоническую форму; еще одна, куда более странная — к трансформации в поглощённые объекты; феноменальная память; уникальные магические силы, которые были у каждого из них… Как у каждого колдуна существовала собственная способность, так и у каждого дива имелось своё магическое ядро, оружие, выражающее их суть. А ещё, взаимодействие между дивом и колдуном, их магическая связка, то, как они влияют друг на друга…
Да буквально каждый аспект был интересен, и в каждом были не просто белые пятна, а целые пустыни незнания, размером с Пустошь. Люди предпочитали не смотреть туда, не узнавать, не изучать. Страх делал их слепыми и довольными собственным невежеством.
Полина тоже боялась, но страх не отменял восхищения. Она видела в этих существах не чудовищ, а прекрасное, сложное творение природы — пугающее и завораживающее одновременно.
Не будь она женщиной, она пошла бы по стопам Аркадия Аверина. А может, и такой трусихой не была бы, если бы её оружие не было таким…
Оружие.
Почему-то все колдуны называли свой дар “оружием”, хотя это была Способность. Способность управлять стихиями или явлениями. Часто магия колдуна спустя годы тренировок трансформировалась в настоящее оружие — меч или плеть. И почему большинству мужчин всё необходимо превратить в орудие насилия?
Её отец, например, владел магией воды. Распространённая способность. Но он никогда не стремился стать боевым магом и за это злые языки считали его слабаком. Он использовал своё умение в основном для того, чтобы веселить семью. На лужайке перед поместьем он создавал многоуровневые фонтаны, которые взлетали почти до солнца и падали россыпью сверкающих капель. В солнечные дни эти капли превращались в радугу — и маленькая Полина бегала по зеленой траве, ловя её ладонями.
А уж в день Ивана Купалы…
В тот день никто не мог чувствовать себя в безопасности. Что могли они с матерью противопоставить колдуну воды , вооружённому бесконечной стихией и озорством? Отец подкрадывался из-за углов, окатывал их мощными струями и с заливистым смехом убегал от возмущённых, визгливых криков Катерины.
Полине повезло иметь крайне необычную способность. Ей, вообще, повезло сочетать в себе сразу две формы магической силы — и чародейскую и колдовскую. Не то, чтобы она была такая одна на свете, но явление всё равно незаурядное.
Обычно такие люди просто выбирали что-то одно и совершенствовали эту способность. Уделить всё внимание обоим талантам и равномерно развить их было не возможно. Магия требует усердия и контроля, а колдовство и чародейство — разные её потоки.
Мужчины, конечно же, выбирали колдовство.
У Полины особо выбора и не было — в монастырь или в чародейки. В монастырь она категорически не хотела.