Часть 4 (2/2)

На экране мерцали кадры. Размытые, зернистые, но даже в этом плохом качестве угроза была очевидной. Винс. Капитан «Бульдогов». Он не бежал — он сносил пространство. На видео он прорвал линию защиты, как будто защитники были сделаны из картона, и впечатал квотербека соперников в газон так, что я почти почувствовал хруст костей через экран.

— Посмотрите сюда, — тренер нажал на паузу. Винс застыл в прыжке, похожий на летящий снаряд. — У него колоссальная статистика. Тачдауны, перехваты, силовые приемы. Он не просто играет, он уничтожает. В этом сезоне его никто не остановил.

Я сидел в первом ряду, и цифры в моей голове складывались в уравнение, которое не имело решения. Скорость Винса против нашей защиты. Его масса против наших блокировщиков. Результат был отрицательным.

— Нам нужна стратегия изоляции, — голос тренера звучал глухо. — Мы не сможем его остановить в лоб. Нам нужно отрезать его от мяча. Заставить их квотербека паниковать и делать ошибки до того, как Винс наберет скорость.

Я перевел взгляд на расписание, висевшее на стене.

Две игры.

Всего две чертовы игры до полуфинала. Один товарищеский матч с «Шакалами» — кучкой любителей — и одна игра вне турнирной таблицы.

Времени не было. Мы были сырыми. Мы были не готовы.

— Че ты застыл на расписании, Кэп? — шепот Лео обжег ухо.

Он сидел рядом, развалившись на стуле, и крутил в пальцах ручку. Ему было скучно. Он не видел цифр, он не видел катастрофы.

— Нам нужно больше времени, — тихо ответил я, не отрывая взгляда от дат. — С нынешним опытом мы продуем им. Винс сожрет нас и не подавится.

Лео фыркнул.

— Да не парься. Если проиграем, у нас есть еще год. Сделаем из тебя чемпиона в следующем сезоне.

Меня передернуло.

*«Еще год».*

Эти слова звучали как приговор. Как капитуляция.

— Ты начал думать, как они, — процедил я, резко вставая.

Я вышел из кабинета, не дожидаясь конца собрания. Мне нужен был воздух. Лео был прав в одном — мы не готовы. Но он ошибался в главном: у меня не было «следующего года». Для отца проигрыш был не опытом, а дефектом. Если я проиграю, этот год станет адом. А следующий — его повторением.

***

Игра против «Шакалов» была не битвой, а избиением младенцев.

Мы выиграли. 35-12.

Цифры на табло горели красным, утверждая нашу победу, но внутри меня был лед. Тридцать пять очков — это хорошо. Но двенадцать... Двенадцать пропущенных очков от команды, которая едва умеет держать мяч. Это был провал. Каждое очко соперника было ошибкой моей защиты, ошибкой моей стратегии, моей личной ошибкой.

В раздевалке царила эйфория. Парни орали, хлопали шкафчиками, вели себя так, будто мы выиграли Супербоул. Идиоты. Они не понимали, что Винс на месте «Шакалов» превратил бы эти 12 очков в 50.

— Ну че, пацаны, видели мой тачдаун? — Чейз красовался перед зеркалом, поправляя прическу.

— А ты видел связку с Кэпом? — подхватил Лео. Он сидел на скамье, уже переодетый, и его глаза блестели. — Это было чисто.

— Надеюсь, вы покажете такую же игру в полуфинале, — прогудел Брок, стягивая щитки.

Я молча складывал форму в сумку. Мои движения были резкими, механическими. Мы работали вполсилы. Мы расслабились. Это была иллюзия успеха.

Лео подошел ко мне, когда остальные потянулись к выходу. От него пахло гелем для душа и тем самым, едва уловимым запахом улицы, который теперь ассоциировался у меня со спокойствием.

— Пойдем сегодня на обрыв? — тихо спросил он. — Покажу тебе одну вещь.

Я замер.

*«Одну вещь».*

Это звучало интригующе. И опасно. Мне нужно было поговорить с ним, объяснить стратегию, вбить в его голову схемы, чтобы он стал профессиональнее. Но в глубине души я знал: мне плевать на схемы. Я просто хотел поехать с ним.

— Да, возможно, — ответил я, стараясь звучать безразлично.

— Ок. Я пойду, нужно с дядей перетереть. Заедешь за мной через час?

— Да.

Лео ушел, насвистывая, а я остался ждать Чейза. Мне нужно было подбросить его до дома — до того мавзолея, где мы жили.

— Я догоню тебя! — крикнул Чейз, копаясь в телефоне. — Отдам кое-что другу на парковке и приду.

***

Мы подъехали к дому Стерлингов. Огромный, холодный особняк, похожий на музей, где экспонатами были мы.

Чейз не спешил выходить. Он ерзал, теребил ремень безопасности.

— Зайдешь? — спросил он, глядя на темные окна.

Я посмотрел на него. За его вечной клоунадой скрывался страх. Он боялся этого дома. Боялся оставаться один на один с тишиной и дедом.

— А ты боишься быть один? — спросил я прямо.

— Нет, ты что! — фыркнул он слишком громко. — Просто спросил. Гостеприимство, все дела.

Гостеприимством там и не пахло. Там пахло дорогим полиролем и страхом.

— Хорошо, — выдохнул я. — Но я не буду ждать больше двух часов. У меня дела.

— Да-да, погнали! — Чейз просиял.

Следующие два часа были пыткой временем.

Мы сидели в гостиной, Чейз рубился в приставку, убивая зомби на экране, а я убивал время. Мои мысли были далеко — на обрыве, с Лео. Что он хотел показать? Почему я так жду этого? И что скажет отец, если узнает, что я трачу время на «друзей», а не на учебу?

— Хватит витать в облаках, Арон, — прокомментировал Чейз, не отрываясь от экрана. — Ты играешь как ребенок. Я тебя уже три раза сделал.

Я посмотрел на часы.

Два часа двадцать минут. Я нарушил свой лимит.

Входная дверь хлопнула. Звук каблуков по паркету — быстрый, уверенный ритм.

— Привет, Аро, мой дорогой, любимый!

Гвен влетела в комнату как ураган. Моя сестра. Мать Чейза. Она была единственным ярким пятном в этой черно-белой семье. Она пахла вином и дорогими духами, и когда она обняла меня, я на секунду почувствовал себя не квотербеком, не надеждой семьи, а просто младшим братом.

Она заменила мне мать, когда та превратилась в тень. Гвен сбежала, но она всегда возвращалась — ради меня.

— Привет, — я позволил себе расслабиться в её объятиях. — Чего так долго?

— Почему ты меня так не обнимаешь, ма? — голос Чейза был капризным, но в глазах мелькнула детская ревность. — Я тоже твой любимый.

Гвен отстранилась от меня, но не отпустила мою руку.

— Да заткнись, — бросила она сыну, но беззлобно. — Больше Арона я никого не люблю. Он единственный нормальный мужик в этой семье.

Я усмехнулся, но улыбка вышла кривой. Нормальный. Если бы она знала.

Телефон в кармане вибрировал. Один раз. Коротко.

Это был сигнал тревоги.

Я достал смартфон.

Сообщение от отца.

*«Ты где? Жду дома. Есть разговор о расписании».*

Текст был сухим, но я читал между строк: *«Ты опаздываешь. Ты теряешь контроль. Вернись в строй».*

И следом — второе сообщение. От Лео.

*«Заеду через час. Если батя отпустит».*

— Мне пора, — я мягко высвободился из рук Гвен. — Возможно, отец будет не рад, если я не приду вовремя.

Лицо Гвен помрачнело. Упоминание отца всегда действовало на неё как выключенный свет.

— Беги, — тихо сказала она. — Не зли дракона.

Я вышел из дома, чувствуя, как на плечи снова опускается бетонная плита. Я был между двух огней. Между долгом, который меня душил, и свободой, которая меня пугала.

Я сел в машину.

Отец ждал. Лео ждал.

И я знал, что этот выбор будет стоить мне дорого.

***

Дом встретил меня тишиной, от которой звенело в ушах. Это была не спокойная тишина, а вакуум перед взрывом.

Отец сидел в гостиной. По классике. Газета на коленях, стакан виски на столике, взгляд — на часы.

— Я дома, — произнес я, чувствуя, как стены начинают давить.

— Почему так долго? — он не поднял глаз. Вопрос прозвучал как щелчок затвора.

— Был у Чейза, — ложь вылетела легко, смазанная привычкой. — Ждал, пока его родители не вернутся. Гвен просила присмотреть.

— Как она?

— Нормально.

Я переступил с ноги на ногу. Мне нужно было уйти. Прямо сейчас. Воздух в этом доме был отравлен ожиданиями.

— Можно мне пойти к Броку? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал деловито. — Мы хотели обсудить стратегию на полуфинал. Просмотреть записи защиты.

Отец медленно поднял голову. Его взгляд был сканером. Он искал трещину в моей броне.

— Почему Чейза не взял? — спросил он. — Если хотел обсуждать стратегию.

У меня внутри похолодело. Он знал? Или просто давил, проверяя на прочность?

— Он... не захотел, — я ляпнул первое, что пришло в голову. Это была слабая ложь.

Отец хмыкнул. Он сделал глоток виски, и лед звякнул о стекло.

— Чейз — единственный, кого ты можешь обучить, чтобы он приносил пользу, — произнес он холодно, как будто говорил о дрессировке собаки. — Он должен помогать тебе. Ты очень слабый капитан, Арон, если не можешь заставить свою команду работать на себя.

Я смотрел на него и видел свое отражение в кривом зеркале. Он использовал всех. Гвен, Чейза, маму. Это было у нас в ДНК. Я тоже стану таким? Или я уже такой, раз использую Лео как лекарство от скуки?

— Два часа, — отрезал отец, возвращаясь к газете. — Максимум.

Я выдохнул, только когда закрыл за собой тяжелую дубовую дверь.

***

Дождь за окном перестал быть просто погодой; он превратился в жидкую, вибрирующую стену, которая отрезала нас от реальности, от города, от моего отца и от времени, которое здесь, внутри кожаной капсулы «Рендж Ровера», сгустилось и замерло, превратившись в вязкую смолу.

Мы сидели в темноте, и эта темнота не была пустой — она была плотной, тяжелой, наэлектризованной каждым нашим вдохом, каждым шорохом одежды, каждым ударом сердца, который отдавался в висках гулкой, болезненной пульсацией. Трава уже начала действовать, но не резким ударом, а медленным погружением под воду, где звуки становятся глуше, а тактильные ощущения обостряются до предела, так что я чувствовал даже то, как ворсинки на обивке сиденья касаются моей куртки.

Я повернул голову к Лео, и это движение заняло вечность, словно шея моя была сделана из свинца.

В полумраке, разбавленном лишь тусклым, умирающим светом приборной панели и злым красным глазом тлеющей самокрутки, он казался галлюцинацией, сотканной из теней и порока. Я смотрел на него, и мой взгляд скользил по его лицу медленно, жадно, впитывая каждую деталь, словно я пытался запомнить карту минного поля, на котором собирался подорваться.

Я видел, как тень падает на впадину его щеки, делая лицо еще острее, еще хищнее.

Я видел, как влажно блестит его нижняя губа, которую он секунду назад прикусил, и этот блеск был ярче всех огней города внизу.

Я видел его пальцы — грубые, с въевшейся в кожу грязью, сжимающие тонкую бумагу косяка, — и почему-то именно эти руки, способные ломать кости, вызывали во мне дрожь, которая зарождалась где-то в позвоночнике и рассыпалась искрами под кожей.

Почему я раньше не замечал этого? Почему я был слеп? Или я просто запрещал себе видеть, как сильно, до боли в зубах, мне хочется протянуть руку и коснуться этих жестких, спутанных волос, которые, наверное, пахнут ветром и пылью, зарыться в них пальцами, потянуть назад, заставляя его открыть шею, эту уязвимую артерию, на которой бьется жизнь.

— Дай мне еще, — мой голос прозвучал так низко и хрипло, словно я не разговаривал годами, и слова эти упали в густую тишину салона тяжелыми камнями.

Лео не пошевелился сразу; он держал косяк у рта, но не затягивался, позволяя дыму виться вокруг его лица серым нимбом, и в уголках его губ медленно, мучительно медленно расцветала ухмылка — ленивая, знающая, пугающая.

— Помнишь, я сказал тебе, что покажу одну вещь? — спросил он, и его голос был тягучим, как мед, смешанный с ядом, он обволакивал меня, проникая под кожу.

Я моргнул, пытаясь сфокусировать плывущее зрение. Вещь? Какая вещь? Мой мозг, затопленный химией и желанием, отказывался обрабатывать информацию, он требовал только одного — сократить дистанцию, уничтожить этот проклятый воздух между нами.

— И что же это? — выдохнул я, чувствуя, как пересохло в горле.

Лео медленно, с грацией ленивого хищника, развернулся ко мне всем корпусом; кожа сиденья жалобно скрипнула под его весом, и этот звук показался мне оглушительным. Теперь он был напротив. Его колено, обтянутое грубой джинсой, почти касалось моего, и от этого призрачного, несостоявшегося касания по моему бедру полз жар.

— Короче, смотри, — он поднял руку, демонстрируя тлеющий косяк, как фокусник показывает реквизит перед смертельным номером. — Я беру его с противоположной стороны. Горячим концом внутрь. В рот. А ты... ты приближаешься к фильтру. Вплотную. Я буду выдыхать, а ты — вдыхать.

Он замолчал, позволяя словам осесть в моем сознании, и его глаза, черные провалы расширенных зрачков, не отпускали меня ни на секунду.

— Паровоз, — добавил он шепотом, и это слово прозвучало как заклинание.

Мой затуманенный мозг начал медленно, со скрипом проворачивать шестеренки, рисуя картину: огонь внутри него, я у его губ, наши дыхания, смешивающиеся в одно целое. Смысл дошел до меня не логикой, а ударом тока в солнечное сплетение, от которого перехватило дыхание.

— Я понял, — произнес я, и язык мой был ватным, непослушным, чужим. — Это типа поцелуя.

Слова повисли в воздухе, тяжелые, опасные, необратимые.

*Заткнись, Арон. Ради бога, заткнись.*

Но я не мог остановиться, я не мог отвести взгляд от его рта, который вдруг стал центром моей вселенной.

Я ждал, что он отшатнется, что рассмеется тем злым, лающим смехом, что назовет меня больным извращенцем. Но Лео не смеялся. Я увидел, как краска медленно, пятнами, заливает его шею, поднимается к скулам, проступая даже сквозь полумрак, и это смущение, эта неожиданная уязвимость ударила меня сильнее, чем любой удар.

— Ну... типа того, — буркнул он, отводя взгляд, но не отодвигаясь ни на миллиметр. — Меня научила одна девка. Мари. Грязная соска...

Меня передернуло, словно от физической боли. Ревность, острая и холодная, вонзилась под ребра иглой. Я не хотел слышать о Мари. Я не хотел знать, чьи губы касались его раньше. Я хотел выжечь это имя из его памяти.

— Да заткнись ты, — прошипел я, и в моем голосе было слишком много эмоций, слишком много правды.

— Чего? — он вскинул брови, возвращая взгляд ко мне.

— А чему она тебя еще научила? — вопрос вытек из меня ядом, тягучим и горьким, я сам не понимал, зачем спрашиваю, зачем делаю себе больно, но остановиться было невозможно.

Лео посмотрел на меня иначе. В его глазах мелькнуло что-то темное, тяжелое, понимающее. Он перестал играть в дурачка.

— Покажешь? — спросил я, подаваясь вперед, преодолевая сопротивление воздуха, который стал плотным, как вода. — Или ты просто хотел выебнуться, что ты не девственник?

*Что я несу? Боже, Арон, что ты творишь?*

Лео ухмыльнулся, но в этой ухмылке больше не было веселья; там был вызов и дрожь, которую он не мог скрыть.

— Возможно, — прошептал он, и от этого шепота у меня внутри все оборвалось.

Он поднес руку ко рту.

Медленно, глядя мне прямо в глаза, не разрывая зрительного контакта, он перевернул косяк.

Горящий, тлеющий уголек, способный обжечь плоть, исчез у него во рту. Он сомкнул губы вокруг бумаги, пряча огонь внутри себя, становясь драконом, удерживающим пламя.

Это было безумие. Это было завораживающе.

Лео начал приближаться.

Я перестал дышать. Сердце замерло, а потом ударило в ребра так, что мне показалось — они треснут.

Его лицо плыло ко мне сквозь полумрак, увеличиваясь, заполняя собой всё поле зрения. Я видел расширенные поры на его коже, видел капельку пота на виске, видел, как дрожат его длинные ресницы.

Запах стал невыносимо сильным — терпкий табак, сладкая марихуана и его личный запах, запах горячего тела и мяты.

Он остановился.

Между нашими лицами остался миллиметр. Ничтожный, наэлектризованный миллиметр пустоты, в котором искрило напряжение. Я видел фильтр, торчащий из его сжатых губ. Я чувствовал жар, исходящий от его кожи, жар, который обжигал мое лицо, даже не касаясь его.

Я должен был захватить фильтр губами.

Я подался вперед, закрывая глаза, отдаваясь инстинкту, который был древнее страха.

Мои губы почти коснулись его губ — сухих, обветренных, желанных. Я почувствовал его дыхание на своей коже, влажное и горячее. Это было интимнее секса. Это было проникновение в душу.

Лео выдохнул.

Струя густого, молочно-белого дыма ударила мне в рот, проникая в горло, заполняя легкие, распирая грудную клетку изнутри. Это был не просто дым. Это был он сам. Я вдыхал его сущность, его тепло, его углекислый газ, смешивая его со своей кровью.

Голова закружилась, тело стало невесомым.

Мы замерли так, соединенные тонкой струйкой серого тумана, лицо к лицу, рот в рот. Я мог бы сейчас сделать одно движение — ничтожное движение — выплюнуть этот чертов фильтр и накрыть его рот своим. Смять его губы. Укусить. Почувствовать вкус его языка, а не вкус пепла.

Я чувствовал, что он ждет этого. Я слышал, как сбилось его дыхание, как оно стало рваным и тяжелым.

Но вдруг...

Холодный, липкий, парализующий страх ударил мне в затылок, словно ледяная вода.

Мне показалось, что сквозь пелену дождя, сквозь запотевшее стекло, на нас кто-то смотрит. Глаз отца. Камера. Бог. Кто угодно. Ощущение наблюдения было таким острым, таким реальным, что оно разрушило магию мгновенно, превратив её в преступление.

Я резко отшатнулся, ударившись затылком о подголовник.

Дым вырвался из моего рта рваным, бесформенным облаком, растворяясь в воздухе. Лео тоже дернулся, вынимая косяк изо рта, и закашлялся, согнувшись пополам.

Мы сидели в темноте, тяжело дыша, не глядя друг на друга, и между нами снова разверзлась пропасть. Но теперь эта пропасть была заполнена не пустотой, а пеплом нашего несостоявшегося пожара. И мы оба знали, что только что подошли к краю так близко, что почти сорвались.

***

Тишина, наступившая после того, как я отшатнулся, была не просто отсутствием звука. Она была живой, плотной субстанцией, которая заполнила салон, вдавливая меня в кожаное сиденье.

Эти минуты тянулись не по циферблату часов. Они тянулись, как густая, горячая смола, капающая прямо на оголенные нервы. Я слышал, как стучит дождь по крыше — *тук... тук... тук...* — и каждый удар отдавался в висках набатом.

Лео затих. Он словно перестал дышать, превратившись в темный силуэт на периферии зрения, в неподвижную статую с тлеющим огоньком в руке.

Это затишье обжигало. Оно было невыносимым. Мои мысли, подстегнутые страхом, стыдом и остатками наркотического дурмана, начали метаться в черепе, как птицы в горящей клетке. Я думал о будущем, которого у нас, возможно, не будет. О том, что я только что почти сделал. О том, что эта пропасть между нами, которую я пытался перепрыгнуть, сейчас начнет расширяться, пока не поглотит нас обоих.

Мне нужно было разрушить это давление. Мне нужно было заполнить этот вакуум любым звуком, любым бредом, лишь бы не слышать, как громко и жалко колотится мое собственное сердце.

Голос сорвался с губ прежде, чем я успел подумать.

— Когда мне было восемь... — начал я, и звук собственного голоса показался мне скрежетом металла по стеклу.

Я не хотел этого рассказывать. Я хранил это на самом дне, под замками, под слоями лжи и идеальных улыбок. Но сейчас замки сорвало.

— Все было нормально. Или... мне так казалось.

Я смотрел на капли дождя, стекающие по лобовому стеклу, но видел другое. Видел солнечный свет на паркете. Видел маму.

— Мама болела. Деменция. Ранняя, агрессивная, так сказали врачи. Она была молодой, Лео. Она была самой красивой женщиной, которую я знал. Она была лучшим, что было в моей жизни.

Слова выходили тяжело, с трудом, словно я вытаскивал из горла куски битого стекла.

— За один год всё изменилось. Моя семья... она не просто развалилась. Она сгнила. Мама узнала о диагнозе и сломалась. Она начала пить. Смешивать алкоголь с таблетками, чтобы забыть, кто она такая.

Я сжал руль так, что кожа перчаток натянулась до треска.

— Моя сестра, Гвен... она была единственной, кто пытался меня спасти. Когда они орали друг на друга внизу, когда отец швырял вещи, а мама выла, как раненый зверь, Гвен закрывала мне уши ладонями. Она прижимала руки так сильно, что мне становилось больно, а сама плакала. Беззвучно. Я смотрел на ее слезы и ничего не понимал. Я думал, это просто страшная игра.

Я замолчал, чувствуя, как горячая, соленая влага застилает глаза. Я не моргал. Я боялся, что если моргну, слезы потекут, и я не смогу остановиться.

— Тот год убил нас всех. Мама умерла.

Пауза повисла в воздухе, тяжелая, как могильная плита.

— Я нашел её, Лео. Она сидела в кресле. Бутылка на полу. Рассыпанные таблетки, похожие на конфетти. И её глаза... стеклянные. Пустые. Она смотрела сквозь меня, сквозь стены.

Лео не шевелился. Я не слышал ни звука с его стороны. Он слушал? Или ему было противно? Я чувствовал себя голым, выпотрошенным, жалким, но поток слов уже нельзя было остановить. Это было как рвота — мучительно и неизбежно.

— Знаешь, что самое страшное? Не смерть. А то, что было до. За день до этого, в момент просветления — или безумия, я не знаю — она посмотрела на меня. В упор. И сказала: *«Ты — проблема этой семьи, Арон. Ты — та причина, по которой мы умираем. Ты нас уничтожишь».*

Я произнес это шепотом, но в тишине машины эти слова прогремели как приговор.

— После похорон отец стал... камнем. Он стал тираном. Гвен сбежала, вышла замуж за первого встречного, лишь бы не видеть этот дом. А я остался. Я остался с этими словами в голове.

Меня начало трясти. Мелкая, противная дрожь била тело.

— Я живу футболом не потому, что люблю его. Я ненавижу его, Лео. Я живу им, чтобы забить голову. Чтобы устать настолько, что я не смогу думать. Потому что по ночам... по ночам эти воспоминания приходят. И я думаю: а может, она была права? Может, это не болезнь говорила? Может, мой мозг придумал деменцию, чтобы защитить меня от правды? Может, я действительно вирус? Может, я такое дерьмо, что даже собственная мать предпочла смерть, лишь бы не быть со мной?

Я повернул голову к окну, не в силах вынести даже мысли о том, что Лео сейчас смотрит на меня.

— Я пробовал, — выдохнул я, и этот секрет был самым страшным. — Я брал подушку. Прижимал её к лицу перед сном. Пытался... перестать дышать. Просто нажать посильнее и закончить это. Но я... я настолько слаб, настолько немощен, что даже это не смог сделать. Я боюсь, Лео. Я трус.

Я замолчал.

Слова кончились. Внутри было пусто и больно, словно мне выскребли внутренности ложкой.

Я ждал. Ждал, что он скажет что-то. Что ударит меня словом. Что скажет: «Хватит ныть». Или: «Ты жалок». Я хотел, чтобы он заткнул меня, чтобы прекратил эту пытку.

Но он молчал.

Его молчание было плотным, но в нем не было отвращения. Он просто сидел рядом, в темноте, и позволял мне истекать кровью.

— Если бы ты знал, как я ненавижу этот дом, — добавил я совсем тихо, уже без сил. — Каждый раз, когда я подъезжаю к воротам, я сижу в машине по полчаса. Я учусь дышать заново. Я надеваю маску. Я злился даже на Гвен... Она была моим щитом, а потом просто бросила меня. Оставила меня одного в этом дерьмовом мире Стерлингов.

Теперь я замолчал окончательно.

Я сидел, глядя в темноту, и слезы, которые я так долго сдерживал, наконец потекли по щекам — горячие, беззвучные, постыдные.

Лео не ответил.

Он не стал играть в психолога. Он не стал утешать. Он просто докурил, щелкнул окном, выбрасывая окурок в дождь.

***

Дорога до его дома прошла в вакууме. Мы не сказали друг другу ни слова.

Я остановил машину у его крыльца. Дождь усилился, превратившись в сплошной поток воды.

Лео открыл дверь. Холодный, сырой воздух ворвался в салон, вытесняя запах дыма и моей истерики.

Я думал, он скажет что-то на прощание. Я надеялся и боялся этого одновременно.

Но он просто вышел.

Хлопнула дверь.

Я видел сквозь мокрое стекло, как его фигура в капюшоне быстро идет к дому, не оглядываясь. Он исчез за дверью, оставив меня одного.

Ни «пока». Ни «до завтра». Ни слова.

Возможно, я все испортил. Возможно, я убил его кайф, загрузив его своим дерьмом. Возможно, он теперь презирает меня.

Но когда я остался один, в тишине, под шум дождя, я вдруг почувствовал странное чувство.

Грудную клетку больше не сжимало тисками.

Мне стало легче.

Словно я вырезал из себя гнойник и теперь, наконец, мог сделать вдох.