Часть 4 (1/2)

Арон Стерлинг.

Я не жил эту неделю. Я просто существовал, задержав дыхание.

Семь дней тишины. Семь дней, в течение которых я пытался убедить себя, что поступил правильно. Что оттолкнуть Лео было актом милосердия. Я смотрел на себя в зеркало и видел то, что видел мой отец: проблему, слабость, бомбу замедленного действия. Я — яд. Я отравляю все, к чему прикасаюсь. Мать сгорела рядом с нами, Чейз превратился в шута, чтобы выжить. Лео заслуживал лучшего. Он заслуживал света, нормальных друзей, девушку, которая будет смотреть на него с обожанием, а не сломанного парня, который боится собственной тени.

Я сделал это ради него.

Так я говорил себе днем.

Но по ночам, когда дом затихал и становился похож на склеп, я лежал и смотрел в потолок, и меня ломало. Мне не хватало его. Не хватало его грубости, его запаха, той сумасшедшей ночи на обрыве, когда я впервые почувствовал, что дышу. Без него воздух стал пресным. Стерильным. Мертвым.

Единственным местом, где я мог не думать, было поле.

Футбол был не спортом. Это был наркотик. Я вкалывал на тренировках до кровавых мозолей, до темноты в глазах, только чтобы заглушить голос в голове. Чтобы усталость стала сильнее тоски. И чтобы отец оставил меня в покое. Пока я приношу результат, он не смотрит на меня как на разочарование.

— Стерлинг! — крик тренера вырвал меня из мыслей.

— Да, тренер.

— Разбейтесь на пары. Отработка паса в движении. Живее!

Я начал командовать, расставлять людей. Это было привычно. Это было безопасно.

Но сегодня даже поле не спасало.

Лео был здесь. Тихий. Мрачный. Он не шутил, не огрызался. Он двигался тяжело, и когда наши взгляды пересекались, он смотрел на меня как побитая собака, у которой хозяин отобрал еду. В этом взгляде было столько обиды, что у меня внутри все переворачивалось.

— Меняемся! — крикнул я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Свобода игры, которую я так любил — просто мяч, скорость, ветер в лицо — сегодня отдавала горечью. Все шло наперекосяк.

Лео встал напротив. Десять метров.

Он должен был просто кинуть мяч. Легко. В руки.

Но он размахнулся со всей дури. В этом движении не было расчета, была только слепая, обиженная злость.

Мяч вылетел как пушечное ядро. Я ждал его на уровне груди, но он пошел ниже.

Удар.

Мяч врезался мне в пах с глухим, тяжелым звуком.

Мир вспыхнул белым и погас.

Боль была такой, что меня словно разрезало пополам. Она ударила в низ живота, скрутила внутренности, подкатила к горлу тошнотой. Я рухнул на колени, хватая ртом воздух, но легкие не работали. Я задыхался. Слезы брызнули из глаз сами собой — чистая физиология, которую нельзя проконтролировать.

— Сорян, Кэп, — голос Лео донесся сквозь звон в ушах. Он звучал лениво, нагло, но я слышал в нем дрожь. — Я думал о вчерашней девке из бара. Она украла мое сердце, прикинь? Рука дрогнула.

Ложь.

Это была ложь, призванная добить меня. Он ударил меня мячом, но словами он ударил больнее. «Девка из бара». Он хотел показать, что у него есть жизнь. Что он забыл меня. Что я — никто.

— Лео, ты совсем больной? — орал где-то Чейз. — Ты нам капитана убил!

— Все... ок... — прохрипел я, пытаясь встать. Ноги дрожали. Меня мутило.

— Прыгни на пятках, Кэп, — советовал Брок.

Я выпрямился, чувствуя, как горячая пульсация расходится по телу. Я не мог показать им, как мне больно. Не мог показать Лео, что он победил.

— Продолжаем, — выдавил я. — Тренер... мне нужно в раздевалку.

Я побрел к зданию школы, стараясь не сгибаться, чувствуя спиной тяжелый взгляд Лео.

***

Раздевалка встретила меня тишиной, от которой звенело в ушах.

Я упал на скамейку, сгорбившись, прижимая локти к животу. Боль в паху пульсировала — тупая, тяжелая, тошнотворная волна, которая накатывала и отступала, оставляя после себя липкий холодный пот на лбу. Но эта боль была понятной. Это была просто физиология. Мясо, нервы, удар.

Куда хуже было то, что творилось в груди.

Там была дыра. И эту дыру прожег Лео своими словами про «девку из бара». Я сидел и прокручивал эту фразу в голове, снова и снова, как заевшую пленку. *«Она украла мое сердце».* Это была ложь. Я знал, что это ложь. Лео врал, чтобы защититься, чтобы ударить меня побольнее. Но мой мозг, мой воспаленный, вечно все усложняющий мозг, уже рисовал картинки. Лео с кем-то другим. Лео смеется. Лео касается кого-то так, как я мечтал, чтобы он коснулся меня.

Я был жалок. Я сидел в пустой раздевалке, баюкал свою боль и ревновал человека, которого сам же и послал.

Скрипнула дверь.

Звук был резким, противным. Я не поднял головы. Я знал эти шаги. Тяжелые, шаркающие, но быстрые. Лео.

Он прошел мимо. Я чувствовал движение воздуха, когда он пронесся к душевым. Он даже не посмотрел на меня. Словно я был пустым местом. Словно я был мебелью.

Это стало последней каплей. Мне стало нечем дышать. Стены раздевалки вдруг начали давить, сжиматься, превращаясь в бетонную коробку. Мне нужно было уйти. Сбежать. Прямо сейчас.

Я встал. Резко. В глазах потемнело от боли, но я закусил губу и шагнул к выходу. Рука легла на холодную металлическую ручку двери.

— Стой.

Голос донесся из глубины помещения. Глухой. Не похожий на его обычный, наглый тон.

Я замер. Пальцы сжали ручку так, что побелели костяшки. Я не хотел оборачиваться. Если я обернусь, я сломаюсь. Если я увижу его лицо — насмешливое или равнодушное — я просто не выдержу.

— Арон... — он запнулся. Тишина повисла тяжелая, вязкая. — Зайди сюда. Пожалуйста.

*Пожалуйста.*

Это слово ударило меня сильнее, чем мяч. Лео Уильямс не просил. Он требовал, он брал, он огрызался. Но он никогда не просил.

Мой мозг начал лихорадочно работать. Зачем? Это ловушка? Он хочет добить меня? Сказать еще гадостей? Или он хочет ударить меня уже кулаками, чтобы закончить начатое?

— Зачем? — спросил я, глядя в серую поверхность двери. Голос был чужим, ломким.

— Блядь... — выдохнул он, и в этом звуке было столько усталости. — Просто зайди сюда.

Я медленно, очень медленно, словно во сне, разжал пальцы. Рука соскользнула с ручки. Я развернулся.

Лео не было в душевой. Голос шел из дальней двери — из подсобки для инвентаря. Темный проем зиял, как вход в пещеру.

Я пошел туда. Каждый шаг давался с трудом. Ноги были ватными.

Я переступил порог.

Здесь было темно. Единственный свет пробивался сквозь щели в жалюзи под потолком, разрезая пыльный воздух тонкими полосками. Пахло старой резиной, пыльными матами и...

Травой.

Сладкий, густой, дурманящий запах ударил в нос. Запах той ночи. Запах моего единственного момента свободы.

Лео сидел на полу, на груде старых матов. Он не снял форму. Грязная джерси, щитки, гетры — все было на нем. Он сидел, привалившись спиной к стене, и курил.

Маленький красный огонек самокрутки дрожал в темноте.

Я застыл в дверях. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в горле. Паника отличника, воспитанного Ричардом Стерлингом, подняла голову: *«Наркотики в школе. Если тренер зайдет. Если кто-то узнает. Это конец»*.

— Ты что делаешь? — прошептал я, и шепот получился испуганным. — Лео, если...

— Извини, — перебил он.

Он не смотрел на меня. Он смотрел на дым, который медленно поднимался к потолку.

— Извини, — повторил он. — За всё. За мяч этот ебаный. Я не хотел. То есть... хотел, но не так. И за слова те... на парковке.

Он сделал глубокую затяжку. Задержал дыхание. Выдохнул. Дым поплыл в мою сторону, обволакивая меня, затягивая в этот маленький, пыльный мир.

— Я мудак, Арон, — сказал он просто. — Я знаю, что я мудак. Я веду себя как идиот. Всегда.

Я молчал. Я не знал, что сказать. Мой мозг пытался проанализировать ситуацию, но не мог. Почему он извиняется? Почему сейчас? Это какая-то игра?

Лео наконец поднял голову. И когда я увидел его глаза, все мои вопросы рассыпались в прах.

В них не было игры. Они были красными, блестящими, испуганными. Он выглядел как ребенок, который сломал что-то очень дорогое и теперь не знает, как это починить.

— Я хотел сказать... — он замялся, покрутил косяк в пальцах. — Давай... давай попробуем? Ну, дружить.

Он произнес это слово так, словно оно было на иностранном языке. Неуверенно. Криво.

— Я не умею, — продолжил он, глядя куда-то мне в колени. — Я тупой, Кэп. Я реально тупой в этом. Я умею только ржать, подкалывать, драться. Я уличный пес, понимаешь? Меня так научили. Бей или беги.

Он говорил сбивчиво, повторяя одно и то же, словно пытался вбить эти слова в мою голову.

— Но я не хочу так с тобой. Больше не хочу. Я... мне нужен друг. Нормальный. Который будет рядом.

Он замолчал, сглотнул, и я увидел, как дернулся его кадык.

— И тебе он нужен, — вдруг сказал он тверже, поднимая взгляд прямо на меня. — Я вижу. Я же не слепой. Я вижу, как тебе хреново. Я видел это тогда, на парковке. Ты был таким... одиноким. И я... я вместо того, чтобы помочь, просто добил. Я заслужил, что ты меня послал. Честно.

Он шмыгнул носом, провел рукой по лицу, размазывая грязь.

— Но нам нужно... нам нужно держаться вместе. Просто быть. Понимаешь? Поддерживать. Потому что иначе... иначе крыша поедет. У нас обоих.

Тишина.

Только гудение вентиляции где-то далеко и мое собственное дыхание — рваное, тяжелое.

Я стоял и смотрел на него.

В моей голове всегда было шумно. Голос отца, голос тренера, статистика, проценты, страхи. Но сейчас там стало тихо.

Лео сидел передо мной — грязный, неправильный, нарушающий все правила школы, с наркотиком в руке — и предлагал мне то, чего мне не мог дать ни один психолог, ни один кубок, ни один миллион отца.

Он предлагал мне быть собой.

Он говорил простыми, корявыми словами, он повторялся, он матерился, но в этом было больше правды, чем во всех вежливых разговорах, которые я слышал за всю жизнь. Он видел мою тьму. И он не сбежал. Он пришел сюда, в эту грязную каморку, чтобы сказать: «Я тоже сломан. Давай будем сломаны вместе».

У меня внутри что-то дрогнуло. Ледяной панцирь, который я носил как броню, дал трещину. Горячая, острая волна подступила к глазам.

Я хотел сказать ему так много. Сказать, что я ждал этого. Что я ненавидел его и хотел его одновременно. Что мне страшно.

Но слова застряли в горле комом. Я не мог говорить. Я разучился говорить о чувствах.

Вместо этого я почувствовал, как мое лицо меняется. Губы сами собой дернулись, растягиваясь в слабой, болезненной, но настоящей ухмылке.

Я сделал шаг вперед. Потом еще один. Ноги больше не болели.

Я опустился на колени рядом с ним. Прямо на пыльный, грязный пол. Мои дорогие брюки испачкаются. Плевать. Отец убьет меня, если узнает. Плевать.

Я посмотрел на тлеющий огонек в его руке. Потом на его губы. Потом в глаза.

— Можно мне... — голос сорвался, я кашлянул. — Можно мне одну затяжку?

Лео замер. Его глаза расширились, в них мелькнуло недоверие. А потом его лицо осветилось такой облегченной, такой детской и счастливой улыбкой, что у меня внутри стало тепло.

— Конечно, — выдохнул он.

Он протянул мне косяк. Его пальцы коснулись моих — горячие, шершавые, живые.

Я взял самокрутку. Поднес к губам. Вдохнул сладкий, едкий дым.

Это было не просто курение. Это было причастие. Я вдыхал его хаос, чтобы заглушить свой порядок. Я принимал его предложение. Я принимал его.

***

Звонок не просто прозвенел. Он разорвал воздух, как осколочная граната, вдребезги разбивая монотонный, усыпляющий гул голоса мистера Харриса.

Я вздрогнул. Ручка замерла над тетрадью, так и не дописав слово. Механизм дал сбой.

Я медленно собирал вещи, чувствуя, как пространство вокруг сжимается. Я знал, что сейчас произойдет. Я чувствовал это спиной — тяжесть чужого внимания, которое прожигало ткань рубашки.

Я вышел в коридор, вливаясь в поток тел, но не успел сделать и пяти шагов.

Рывок.

Чужая рука схватила лямку моего рюкзака. Грубо. По-хозяйски. Меня дернуло назад, и инерция развернула меня на сто восемьдесят градусов, почти впечатав в жесткую грудь.

— Подкинешь меня до точки?

Голос Лео был тихим, низким, вибрирующим где-то на уровне моих ключиц. Он стоял непозволительно близко. Я чувствовал запах его дешевого табака, смешанный с запахом школьного мела и его собственной кожи — резкий, мускусный запах, от которого у меня пересыхало во рту.

— Нам нужно затариться, — продолжил он, глядя мне прямо в глаза. — Если тебя не ждут дома, конечно.

Я смотрел на него и анализировал дистанцию. Двадцать сантиметров. Это нарушение всех социальных протоколов. Это вторжение. И мне это нравилось.

— Да, конечно, — мой голос прозвучал ровно, хотя пульс уже начал разгоняться. — Только я должен отвезти Хлою. Я пообещал.

Лицо Лео исказилось. Это была микро-гримаса — смесь раздражения и ревности, которую он тут же спрятал за ухмылкой.

— Ок, — он отпустил мою лямку, но тепло его пальцев осталось фантомным ожогом. — По пути сбросим ее.

Я замер, прокручивая фразу в голове. *«Сбросим»*. С моста? На ходу? С Лео никогда нельзя было понять, где заканчивается его уличная жестокость и начинается шутка. Но я не стал спрашивать. За последние два дня, проведенные в дыму на заднем дворе школы, я научился просто принимать его правила игры.

***

Мы сидели в машине. Тишина была плотной, душной, наэлектризованной.

Лео ерзал на пассажирском сиденье. Он трогал дефлекторы кондиционера, крутил ручку громкости, барабанил пальцами по кожаной обивке двери. Он заполнял собой всё пространство моего стерильного «Рендж Ровера».

— И долго нам ее ждать? — спросил он, глядя на пустой вход в школу.

— Сказала, что будет через пару минут.

— Блядь, — выдохнул он, откидывая голову на подголовник. — Ее «пара минут» истекла час назад. Женщины...

— Остынь, — я смотрел на его профиль. На резкую линию челюсти, на напряженную шею. — Вон она.

Хлоя выпорхнула из дверей школы. Она была похожа на облако — светлая, легкая, пахнущая дорогим цветочным парфюмом и нормальностью. Контраст между ней и Лео, сидящим рядом со мной и пахнущим улицей, был ослепительным.

— Слава богу, — пробормотал Лео. — Сочувствую, бро, если ты на ней женишься... Хотя, возможно, вы подходите друг другу. Два тормоза.

Я медленно повернул голову к нему. Наши взгляды встретились. В его глазах плясали злые, веселые искры. И к своему ужасу, я почувствовал, как уголки моих губ ползут вверх.

— Заткнись, — выдохнул я. Это прозвучало не как приказ, а как просьба продолжать.

Задняя дверь открылась, впуская поток свежего воздуха и щебетания.

— Привет, парни! — Хлоя упала на заднее сиденье. — Извините, миссис Грин задержала, она просто не может заткнуться... О, Лео, ты тоже тут?

— Как видишь, — Лео развернулся к ней вполоборота, мгновенно меняя маску. Улыбка стала широкой, обаятельной. — Мы сами только что пришли.

Я плавно вывел машину с парковки. Я слушал их перепалку — легкую, ни к чему не обязывающую болтовню — и чувствовал себя странно. Словно я был зрителем в кинотеатре, а они были актерами. Лео умел подстраиваться. С ней он был шутом, со мной — проблемой.

— Арон, — голос Хлои стал мягче. — Ты придешь на вечеринку к Нилу? В честь дня рождения?

Я посмотрел на дорогу. Вечеринки Нила были скукой смертной. Алкоголь, фальшивые улыбки, разговоры о колледжах.

— Лео, ты тоже можешь пойти, — добавила она великодушно.

Я почувствовал на себе взгляд. Лео смотрел на меня. Не в зеркало, а прямо в профиль, прожигая кожу.

— Да, я приду, — медленно произнес Лео, растягивая слова. — Если Арон возьмет меня с собой.

В этом «если» было двойное дно. Он говорил: *«Я пойду только с тобой. Без тебя мне там делать нечего».*

— Вы как дети малые, — выдохнул я, чувствуя, как внутри разливается тепло.

Хлоя и Лео одновременно фыркнули. Этот синхронный звук показался мне забавным.

Я скосил глаза на Лео.

Он сидел, отвернувшись к окну, но я видел его отражение в темном стекле. Взъерошенный, резкий, живой. Он был похож на оголенный провод, который случайно упал на бархатную обивку моего сиденья.

Моя правая рука, лежащая на рычаге коробки передач, дернулась. Это было движение, которое я не согласовывал с мозгом. Инстинкт, который был сильнее воспитания, сильнее страха быть замеченным. Я просто хотел коснуться. Убедиться, что этот хаос рядом со мной — не галлюцинация от переутомления.

Я оторвал ладонь от кожи рычага и протянул её к нему.

Мои пальцы накрыли его макушку.

Это было странное, электрическое ощущение. Его волосы были жесткими, как проволока, спутанными, в них застряла пыль дорог и ветер. Это не был шелк, как у Хлои. Это была шерсть дикого зверя.

Лео замер. Я почувствовал, как напряглись мышцы на его шее под моей рукой.

— Дитя малое, — тихо повторил я, и мой голос прозвучал глуше, чем я планировал. В нем было слишком много тепла. Непростительно много.

Я провел ладонью по его волосам, коротким, тяжелым движением, от макушки к затылку. Это было похоже на то, как успокаивают бойцовую собаку. Или как заявляют права.

Лео дернулся, словно его ударило током. Он резко мотнул головой, сбрасывая мою руку, но в этом жесте не было агрессии. Была растерянность.

— Ты че руки распускаешь? — буркнул он, но не отодвинулся. Он остался в той же зоне близости. — Подожди хотя бы, пока мы Хлою не выкинем.

Сзади раздался смех Хлои — звонкий, легкий, ничего не понимающий.

— Иди к черту, Лео! — весело крикнула она. — Арон просто проявляет заботу!

— Ой, прости, дорогуша, — Лео ухмыльнулся, и эта ухмылка была кривой, защитной. — Я могу вместо Арона тебя по голове погладить. Хочешь? Но Арон обидится. Или приревнует.

Хлоя рассмеялась снова, приняв это за очередную шутку.

Я поморщился, возвращая руку на руль. Кожа ладони горела.

*Приревнует.*

Слово повисло в густом воздухе салона. Я смотрел на дорогу, но периферийным зрением видел Лео. Я хотел спросить: «Кого?». Или: «Кто кого?». Но слова застряли в горле. Потому что правда была пугающей: я не хотел, чтобы он гладил Хлою. Я не хотел, чтобы он касался кого-то еще. Я хотел повторить это движение. Снова ощутить жесткость его волос, снова почувствовать, как он замирает под моей рукой.

— Приехали, — сказал я, останавливая машину у дома Хлои.

— Арон, спасибо, что подбросили! — она наклонилась вперед, обдав нас облаком сладких духов. — Увидимся завтра, ребята. Лео, не будь букой!

Дверь хлопнула.

Тишина навалилась на нас мгновенно. Вакуум восстановился, но теперь в нем не было третьего лишнего. Теперь мы были одни.

Лео помахал ей вслед — лениво, с издевкой. А потом развернулся ко мне. Его лицо изменилось. Маска шута сползла, обнажив усталость и тот самый голод, который я чувствовал в себе.

— Поехали к точке, — сказал он.

***

Машина скользила по улицам, которые менялись с каждым километром. Ухоженные газоны Норт Хиллс сменились серым бетоном, а потом и вовсе — разбитым асфальтом окраин.

— Может, купить что-то по дороге? — спросил я, нарушая молчание. Мне нужно было чем-то занять руки и рот, кроме мыслей о его волосах.

— Да, возможно, — кивнул Лео. — Жрать охота.

Мы остановились у круглосуточного магазина с решетками на окнах. Лео набрал целую гору какой-то дряни: чипсы с ядерными вкусами, шоколад, газировку такого цвета, которого не существует в природе.

— Это будет божественно, поверь мне, — сказал он, сваливая покупки на заднее сиденье. — После травы рецепторы сходят с ума.

Мы ехали дальше. К «точке».

Я не знал, почему они так называют эти места. Сленг. Слова, слепленные из грязи и необходимости. Но мне нравилось, как это звучит из его уст. В этом была жизнь.

Я смотрел на людей за окном. Здесь, в гетто, они не шли — они бежали, или стояли, ссутулившись, или смотрели волками. В моем районе люди были манекенами. Они жили будущим — колледжем через два года, карьерой через десять, пенсией через сорок. Они были мертвы уже сейчас. А эти... эти жили сегодня. Сгорая, ломаясь, но живя. Лео был частью этого огня. И я летел на этот огонь, как мотылек.

Лео хлопнул дверью, когда мы остановились в тупике, скрытом от дороги старыми гаражами.

Я заглушил двигатель. Тишина здесь была другой — не ватной, а настороженной.

Лео начал колдовать.

Я любил смотреть на его руки в этот момент. Сбитые костяшки, грубая кожа, въевшаяся грязь под ногтями — и при этом невероятная, хирургическая точность движений. Он крошил, скручивал, лизал бумагу. Это был ритуал. Магия, которую он творил только для нас двоих.

— Пойдем на то место, — вдруг сказал я. — Где мы были раньше. На обрыв.

У меня внутри все сжалось, когда я это произнес. Я вспомнил вчерашний день. Чейз, Брок, Хлоя. Он повез их куда-то. Я был уверен, что он повез их туда же. В мое убежище. Мне было больно думать об этом, ревность царапала внутренности, как битое стекло. Я думал, он предал наше уединение, превратил его в проходной двор.

Лео зажег косяк. Огонек осветил его лицо. Он посмотрел на меня странно.

— Да без разницы, — пожал он плечами. — Можно и здесь.

Для меня была разница. Огромная. Но я промолчал. Я был слишком горд, чтобы признаться, что мне обидно. Я был слишком, черт возьми, романтичен для этого дерьма, но мне было достаточно просто того, что он здесь. Со мной.

— На, будешь? — он протянул мне самокрутку.

Я взял её. Фильтр был теплым и влажным от его губ.

Я поднес его ко рту. Мои губы коснулись того места, где только что были его. Это было... слишком. Как поцелуй, украденный через бумагу. Зачем я снова гоню эту романтику? Я схожу с ума. Я становлюсь зависимым не от дыма, а от его слюны на фильтре.

Я затянулся. Глубоко. Дым заполнил легкие, тяжелый, сладкий, приносящий мгновенное облегчение.

— Она отличается, — выдохнул я, чувствуя вкус. Он был мягче, дороже.

Лео забрал косяк, коснувшись моих пальцев.

— Еще бы, — хмыкнул он, выпуская дым в потолок. — Да, конечно, я обычно покупаю дешевую солому. А за твои бабки я купил то, что нам нужно. Высший сорт. Так что будь осторожнее.

Он посмотрел на меня серьезно, и его взгляд стал тяжелым.

— И пока не доедем, не затягивайся больше. Не хочу попасть в аварию.

— Мы едем сорок километров в час в танке, — лениво возразил я. Мое тело уже становилось жидким, расслабленным.

— Я не про танк, — Лео покачал головой. — Я про твоего отца или копов. Я не хочу проблем с ними. Для тебя.

Я посмотрел на него. Он был прав. Нам это было не нужно. Я бы отвертелся — адвокаты отца вытащили бы меня за час. А Лео... Лео бы уничтожили. Но он думал не о себе. Он думал обо мне.

— Приехали, — тихо сказал он.

Я посмотрел в окно. Мы стояли в том же тупике.

— Лео, — я решился. Слова давались трудно, язык был ватным. — Ты вчера... с ними... вы ездили на то место? На наш обрыв?

Лео повернулся ко мне. Он замер с косяком у рта. В его глазах мелькнуло понимание.

— На *наше* место? — переспросил он, и в голосе прозвучала усмешка. — Нет, Кэп. Я отвез этих туристов на «Смотровую». Там, где все трутся.

У меня внутри что-то оборвалось и ухнуло вниз, но это было падение в мягкую перину. Облегчение накрыло меня с головой.

— Почему? — спросил я почти шепотом.

Лео отвел взгляд, глядя на тлеющий уголек.

— Потому что то место... — он пожал плечами, но уши у него слегка покраснели. — Это только для нас. Там тихо. А эти бараны слишком громкие для такого.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, чувствуя, как счастливая, пьяная улыбка сама собой расползается по лицу. Он не предал. Он сохранил это. Это было только наше.

***

Воздух в комнате для брифингов был спертым, пропитанным запахом пота, мела и электрическим гудением старого проектора.