Часть 3 (1/2)

Лео Уильямс.

Прошло два дня, в течение которых я пытался выскоблить из памяти вкус чужого углекислого газа. Тот момент на капоте, когда мы дышали одним дымом на двоих, нужно было похоронить, залить бетоном и забыть. Если бы пацаны в районе узнали, что Лео Уильямс, который выбивает зубы за косой взгляд, занимался «воздушным поцелуем» с золотым мальчиком из Норт Хиллс, это стало бы анекдотом. Смертельным анекдотом. Меня бы либо засмеяли до смерти, либо просто списали как бракованный материал.

Поэтому я молчал. Я играл в свою игру.

Пятничный матч был похож на мясорубку, и это мне нравилось. Адреналин выжигал лишние мысли. Я занес тачдаун — не по схеме, не по той задротской траектории, которую чертил Арон, а по инстинкту, проломив линию защиты плечом. Но мяч прилетел мне в руки идеально. Это было жутко. Арон не смотрел на меня, он просто швырнул снаряд в пустоту, зная, что я буду там.

Теперь я понимал, почему команда смотрела на него как на идола. Он видел поле сверху, как грёбаный шахматист.

Но в раздевалке не пахло триумфом.

Воздух был тяжелым, влажным от пара и запаха разогревающих мазей, но радость разбивалась о ледяную стену, которой окружил себя Кэп. Он сидел в углу, пока остальные орали и хлопали друг друга полотенцами, и выглядел так, словно мы проиграли войну, а не школьный матч.

— Эй, зверюга, — Чейз материализовался рядом, жуя что-то красное и липкое. — Мы в полуфинале. Вечеринка у меня. Бассейн, алкоголь, сомнительные решения. Ты в деле?

Я стянул мокрую джерси, чувствуя, как ткань с хлюпаньем отлипает от спины.

— Я не знаю, — буркнул я, кивнув в сторону угла. — Твой дядя выглядит так, будто похоронил кота. Он что, поставил хату на наш проигрыш?

Чейз перестал жевать. Его вечная ухмылка сползла, обнажив что-то нервное, дерганое. Он понизил голос, оглядываясь по сторонам, словно мы обсуждали продажу наркоты.

— Семьдесят процентов, — шепнул он.

— Чего?

— Процент точных пасов. Семьдесят. Для нас это космос. Для Ричарда Стерлинга... — Чейз провел пальцем по горлу. — Это катастрофа. Статистика упала. Дома будет разбор полетов.

Я посмотрел на Арона. Он сидел, уперевшись локтями в колени, и смотрел в пол. Семьдесят процентов. Для меня это была просто цифра. Для него — приговор.

Я должен был забить. Мне должно быть плевать. Но ноги сами понесли меня через раздевалку, нарушая неписаные границы.

Я сел рядом. Скамейка прогнулась под моим весом. Арон даже не дернулся, он был где-то далеко, в своем персональном аду идеальной статистики.

— Собираемся сегодня у Чейза, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без той странной хрипотцы, которая появлялась теперь рядом с ним. — Надо отметить.

Арон медленно повернул голову. Его глаза были пустыми, выключенными.

— Я пас.

Коротко. Сухо. Как отрезал.

Меня это взбесило. Взбесило то, как он сдается, как он позволяет каким-то цифрам и папочке-тирану ломать себя после победы.

— Ты снова начинаешь ломаться, — выплюнул я, и слова вылетели быстрее, чем я успел их обдумать. — Ведешь себя как принцесса.

Арон посмотрел на меня. В его взгляде не было злости. Там была усталость — такая древняя и тяжелая, что меня придавило к скамье. Он ничего не ответил. Просто отвернулся, начав медленно развязывать шнурки, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Я почувствовал, как желудок скрутило узлом. Я облажался. Я хотел вытащить его, а вместо этого пнул лежачего. Я нихрена не понимал в его мире, в этих процентах и ожиданиях, но лез со своими уличными понятиями «не ной».

— Блядь, — прошептал я одними губами.

Мне нужно было свалить. Нужно было расстояние.

Я схватил полотенце и пошел в душевую, чувствуя спиной его молчание, которое жгло сильнее, чем взгляд.

Вода была горячей. Я включил напор на максимум, позволяя струям бить по лицу, смывая пот, грязь и это липкое чувство вины. Пар заполнил кабинку, создавая иллюзию одиночества. Я стоял, уперевшись лбом в кафель, и пытался придумать, как извиниться, не потеряв лицо. «Извини, Кэп, я тупой мудак»? Слишком просто. «Поехали накуримся»? Слишком рискованно.

Сквозь шум моей воды пробился другой звук — шипение соседнего душа. Кто-то вошел в периметр. Кто-то нарушил изоляцию.

Я не хотел открывать глаза. Я хотел остаться в темноте. Но инстинкт, тот самый, который заставляет смотреть на аварию, заставил меня поднять веки. Я скосил взгляд, смахивая воду с ресниц.

Время споткнулось и остановилось.

В двух метрах от меня, в облаке пара, стоял Арон.

Он был без всего. Абсолютно. И эта нагота была не просто отсутствием одежды, она была чем-то более откровенным, чем-то болезненно уязвимым, словно с него сняли кожу. Он не видел меня. Он вообще никого не видел. Он запрокинул голову, подставляя лицо под кипяток, и вода стекала по его шее, по острым ключицам, по впалому животу, разбиваясь о бетонный пол.

Я должен был отвернуться. Прямо сейчас. Резко.

Но мое тело меня предало. Шея окаменела, мышцы заклинило, и я замер, превратившись в статую, жадно впитывающую каждую деталь.

Его кожа была белой, неестественно бледной в этом влажном сумраке, как мрамор, который забыли под дождем. И на этом белом полотне расцветала карта насилия.

Я смотрел, и мой взгляд стал тяжелым, физически ощутимым, как прикосновение.

Синяки. Они были повсюду.

Огромное, размытое пятно на левом боку — черно-фиолетовое, с болезненно-желтыми краями, похожее на гнилой фрукт, раздавленный о ребра. Свежие ссадины на бедрах, там, где кожа была содрана о жесткий газон. Кровоподтек на плече, похожий на отпечаток чьей-то тяжелой руки.

Он выглядел как ангел, которого вышвырнули с небес, протащили лицом по гравию, искупали в грязи и оставили гнить.

Это должно было вызвать жалость. Или отвращение.

Но внутри меня, где-то в темном подвале живота, вспыхнуло совсем другое чувство.

Оно было горячим, густым и липким, как нефть.

Я смотрел, как капля воды скользит по его ребрам, огибая черный синяк, ныряет к впадине пупка и исчезает ниже, и чувствовал, как у меня пересыхает в горле. Меня тянуло к этой боли. Меня тянуло к этим следам. Хотелось не просто смотреть. Хотелось подойти. Шагнуть через эту мокрую пустоту. Накрыть его ладонью — там, где болит. Почувствовать жар его воспаленной кожи.

А потом сжать.

Сжать так сильно, чтобы он выдохнул. Чтобы он посмотрел на меня теми пустыми глазами, которые вдруг наполнились бы страхом или... чем-то еще. Впечатать его в этот скользкий кафель. Присвоить эту боль себе. Заставить его забыть об отце, о процентах, о статистике, оставить на нем свои следы, свои метки, перекрыть чужое насилие своим, более честным, более жадным.

Мое дыхание стало рваным, тяжелым, оно царапало глотку.

Кровь отлила от головы, гул в ушах сменился глухими ударами сердца, которые отдавались в паху тяжелой, пульсирующей волной.

Это было неправильно. Это было грязно. Это было безумие.

Я стоял в школьной душевой, глядя на избитого парня, и меня накрывало возбуждение — жесткое, животное, неконтролируемое. Я хотел его защитить и сломать одновременно. Я хотел быть тем, кто стоит между ним и миром, и тем, кто этот мир уничтожает ради него.

Арон пошевелился.

Он медленно провел ладонями по лицу, стирая воду, его плечи дрогнули. Он начал поворачивать голову.

Если он сейчас увидит меня... Если он увидит мои глаза, в которых горит этот больной голод... Если он опустит взгляд ниже...

Паника ударила в грудь ледяным тараном.

Я резко дернулся, выключая воду. Кран заскрипел, и этот звук показался мне оглушительным визгом в ватной тишине.

Мои руки дрожали, когда я срывал полотенце с крючка. Ткань была грубой, сухой, она царапала мокрую кожу, но я не чувствовал этого. Я чувствовал только жар, который сжигал меня изнутри. Я обмотал полотенце вокруг бедер, затягивая узел так туго, что перехватило дыхание, пытаясь скрыть, спрятать, задавить то, что восстало против моей воли.

Я не мог смотреть на него. Больше ни секунды.

Я развернулся и пошел к выходу. Ноги были ватными, непослушными, каждый шаг давался с трудом, словно я шел по дну болота, увязая в этом густом, пропитанном паром и похотью воздухе.

Я вывалился в прохладу раздевалки, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, пытаясь выпрыгнуть наружу. Мне нужно было бежать. Бежать отсюда, от него, от самого себя, пока этот зверь внутри не сорвался с цепи окончательно.

***

Звук вилки, скребущей по дешевой керамике, был единственным, что разрезало тишину. Скрежет. Удар зубов. Глоток. Дядя ел молча, методично пережевывая жесткое мясо, глядя в тарелку так, словно там был напечатан план спасения мира.

Я сидел напротив, и кусок в горло не лез.

В моей голове, вместо пустоты, к которой я привык, крутилась заезженная пленка. Один и тот же кадр. Ночь. Обрыв. И эта чертова улыбка. Не та, пластиковая, для камер и отца, а настоящая, пьяная, кривая ухмылка, от которой у меня внутри что-то оборвалось.

*«Я попросил отца выйти с друзьями...»*

Почему он такой? Почему он живет как в вакуумной упаковке? Почему, блядь, каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу, как он выдыхает дым мне в рот?

Я гонял картошку по тарелке, чувствуя, как мысли превращаются в навязчивый зуд. Я хотел его поцеловать. Тогда, на капоте. Я хотел стереть эту дистанцию. И это пугало меня до усрачки. Я что, влюбился? Я? В Стерлинга? В этого замороженного принца? Это бред. Это анекдот. Но почему тогда меня ломает, как наркомана без дозы, уже третий день?

Я хотел, чтобы он улыбался так только мне. Чтобы этот румянец, этот расфокусированный взгляд принадлежал только мне. Я хотел присвоить его кайф.

Тишина на кухне стала невыносимой. Она давила на перепонки, как вода на глубине. Мне нужно было разбить её. Мне нужно было услышать хоть чей-то голос, чтобы заглушить свой собственный.

— Отец Арона... — мой голос прозвучал хрипло, как будто я не разговаривал неделю. — Он такой мудак с ним из-за характера? Или у него беды с башкой?

Дядя замер с вилкой у рта. Он медленно поднял глаза. В них не было желания сплетничать, только тяжелая, свинцовая усталость.

— Ричард Стерлинг, — произнес он имя, как диагноз. — Он не просто строгий. Он... поврежденный.

Дядя опустил вилку, вытер рот салфеткой.

— Он потерял жену. Давно. А его дочь — мать Чейза — сбежала из этого дурдома и спилась, лишь бы не видеть его лица. Ричард остался один. С Ароном.

Пауза повисла в воздухе, липкая и густая.

— Он держит парня на коротком поводке не потому, что ненавидит, — продолжил дядя, глядя куда-то сквозь меня. — Он боится. Боится, что Арон тоже свалит. Или сдохнет. Или станет таким же слабым, как остальные. Арон — его единственный актив. Наследник.

— Как все сложно, — выдохнул я, чувствуя, как от этой информации становится только хуже. — И зачем я это спросил?

Дядя не ответил. Он снова взялся за нож, всем видом показывая, что сеанс психоанализа окончен. Ему было плевать на драмы богатых. Ему нужны были тачдауны.

Я смотрел на него и понимал: я один.

Арон был заперт в золотой клетке с безумным отцом. Я сидел на кухне с дядей, который любил молчание больше, чем людей. Нам обоим не с кем было поговорить. Мы оба были сломаны, просто по-разному.

Стул скрипнул, когда я резко встал.

— Я вернусь, — бросил я.

Дядя даже не кивнул. Ему не нужны были мои отчеты.

Я вышел на крыльцо. Ночной воздух ударил в лицо влажной прохладой, но он не остудил голову.

Три дня. Пять дней. Арон не выходил у меня из головы. Он сидел там, как заноза, которая начала гноиться. Мне нужно было это прекратить. Или продолжить. Мне нужно было вытащить его. Снова увидеть ту улыбку. Снова почувствовать этот запах.

Я достал телефон. Экран светился в темноте, как маяк.

Палец завис над именем. «Кэп».

Гудки.

Первый. Долгий, тягучий.

Второй.

Третий.

Я уже хотел сбросить, решив, что он спит, или умер, или его отец отобрал телефон, когда...

— Алло...

Голос ударил меня под дых.

Он был сонным. Хриплым. Низким. Таким сладким и беззащитным, что у меня пересохло во рту. Я представил, как он лежит в своей огромной кровати, с растрепанными волосами, теплый, мягкий...

Я молчал секунду, просто впитывая этот звук. Это было лучшее, что я слышал за эти дни.

— Арон... Привет, — я постарался, чтобы голос звучал расслабленно, но он дрогнул. — Не разбудил? Это я. Лео.

Шорох на том конце. Звук сминаемой подушки.

— А... Привет, Лео, — в его голосе проскользнуло удивление. И, может быть, капля тепла? Или мне показалось? — Зачем звонил?

— Я тут подумал... — я начал ходить по крыльцу, пиная камешки. — Может, пересечемся? Поговорим. У меня есть немного травки... Хорошей. Чтоб расслабиться. Тебе, наверное, нужно выдохнуть, Кэп... М?

Тишина.

В трубке повисла мертвая пауза.

Минута тянулась, как час. Я слышал его дыхание — ровное, тихое. Он молчал.

— Кэп? — позвал я, чувствуя, как внутри начинает подниматься паника. — Ты уснул? Или связь сдохла?

Может, я сказал лишнего? Может, «травка» была ошибкой? Может, он сейчас с отцом?

В голове пронеслись сотни вариантов, один хуже другого. Я стоял на крыльце, сжимая телефон так, что пластик трещал, и чувствовал себя полным идиотом.

— Извини, Лео, — наконец произнес он.

Голос изменился. Он стал холодным. Закрытым. Стены вернулись на место.

— Возможно, я сегодня не смогу.

*Пип. Пип. Пип.*

Связь оборвалась.

Я смотрел на погасший экран, чувствуя, как внутри горячая волна надежды сменяется ледяной яростью.

Он меня отшил. Просто повесил трубку. Как какого-то назойливого коммивояжера.

— Блядь! — я рявкнул в темноту. — Сука!

Я ударил кулаком по деревянным перилам. Боль прострелила руку, но это было лучше, чем то унижение, которое жгло грудь.

Как же он меня бесит. Нахуй я вообще звонил? Чего я ждал? Что Стерлинг побежит ко мне по первому зову? Что мы будем плести друг другу косички?

Мне нужно было заглушить это. Задавить этот голос в голове. Забыть эти сонные интонации. Стереть эти глаза.

Я снова разблокировал телефон. Быстро, зло тыкая пальцами.

Гудок.

— Йоу, Рик.

— Лео? — голос на том конце был бодрым, фоном играла какая-то долбежка. — Ты где пропал, призрак?

— Ты на точке? — спросил я, игнорируя вопрос.

— Ага. Зависаем.

— Я щас подойду, — я сплюнул в траву, чувствуя вкус горечи на языке. — Оставь мне немного. И чего-нибудь покрепче.

Я сбросил вызов, сунул телефон в карман и шагнул в темноту улицы.

Мне нужно было убить эту ночь. Мне нужно было убить память об Ароне, пока она не убила меня.

***

Диван был сделан из зыбучих песков и старой кожи. Он засасывал меня, поглощал позвонок за позвонком, пока я не стал частью этой липкой, пропахшей чужим потом мебели.

Время сломалось. Стрелки часов, наверное, расплавились и стекли на пол, потому что я не знал, сколько я здесь сижу. Десять минут? Вечность?

Вокруг была темнота, прорезаемая вспышками стробоскопа. Красный. Синий. Тьма. Красный. Эти вспышки били по глазам, выжигая сетчатку, оставляя после себя плывущие круги. Музыка не играла — она существовала как физическое давление. Бас бил прямо в грудную клетку, заменяя сердцебиение, выбивая из легких прокуренный воздух. *Бум. Бум. Бум.*

Я сидел, раскинув руки, запрокинув голову, и смотрел в потолок, который вращался медленной, тошнотворной каруселью.

В голове была вата. Густая, серая, пропитанная алкоголем и химией. Я залил в себя всё, что горело, и скурил всё, что дымилось, только ради одной цели.

Забыть.

Но что именно я хотел забыть?

Мысль ускользнула, как мокрая рыба. Я нахмурился, пытаясь поймать её за хвост в этом мутном болоте моего сознания. Там было что-то важное. Что-то, что болело. Что-то, что мешало дышать. Какое-то имя? Какое-то лицо?

Я закрыл глаза, и темнота под веками вдруг взорвалась белым светом.

Не стробоскоп. Другой белый. Кафельный белый.

Образ всплыл со дна, как утопленник, прорывающий поверхность воды. Резко. Больно.

*Вода, стекающая по бледной спине.*

*Острые лопатки, похожие на обрезанные крылья.*

*И чернота.* Гнилое, фиолетовое пятно на ребрах, которое хотелось трогать, гладить, давить.

— Арон... — имя сорвалось с губ само собой. Я даже не понял, что произнес его вслух. Оно было на вкус как железо и пепел.

Арон.

Сука.

Я открыл глаза, и реальность качнулась. Я пил, чтобы стереть его, а вместо этого химия в крови сделала его ярче. Я видел его везде. В тенях в углу. В бликах на стекле. Я вспомнил тот душ. Вспомнил, как стоял там, голый, беспомощный перед собственным стояком, и хотел... хотел сожрать его целиком.

— Блядь, — выдохнул я. Звук утонул в грохоте музыки.

— Что-то не так, чувак.

Голос Рика пробился сквозь вату. Он упал на диван рядом, и от толчка меня качнуло. Рик был размытым пятном. Он наклонился к моему уху, перекрикивая бас.

— Вон та цыпа, — он ткнул пальцем куда-то в гущу толпы, в месиво из тел и света. — Она сверлит тебя взглядом уже час. Она хочет тебя, Лео. Иди и дай ей то, что она просит. Хватит витать в облаках.

Я с трудом повернул голову. Шея казалась деревянной.

У барной стойки стояла девушка. Темные волосы. Красное платье. Она смотрела прямо на меня, и в её взгляде был тот самый липкий, понятный голод.

Я смотрел на неё, а мой воспаленный мозг, отравленный наркотой, начал искать отличия.

У неё не было той ледяной стены во взгляде. Её глаза были живыми, теплыми, скучными. У неё не было тех светлых, мокрых прядей, прилипших к лбу. У неё не было синяков. Она была слишком мягкой. Слишком целой.

Она была не *Им*.

Почему, блядь, я сравниваю всех с этим искалеченным придурком? Почему я ищу его черты в случайной девке в клубе?

Злость — горячая, пьяная — поднялась из желудка. Я ненавидел Арона за то, что он залез мне в голову. Я ненавидел себя за то, что пустил его туда.

Мне нужно было выбить его оттуда. Клином. Другим телом. Мне нужно было почувствовать что-то другое, кроме этой ноющей пустоты.

Я встал. Пол ушел из-под ног, накренился, как палуба во время шторма, но я удержал равновесие. Я пошел к ней сквозь толпу, не чувствуя сопротивления, как призрак.

Я остановился перед ней. Она улыбнулась.

— Может, потанцуем? — спросил я. Мой язык едва ворочался, слова казались тяжелыми булыжниками.