Часть 2 (1/2)

Арон Стерлинг.

Зеленая глянцевая кожа не лопнула, а расползлась под пальцем, пропуская ноготь в хрустящую, влажную мякоть с тошнотворным, чмокающим звуком. Я смотрел, как идеальная химическая зелень чернеет, как кислород вступает в реакцию с соком, превращая поврежденное место в бурое, гниющее месиво, похожее на старый кровоподтек.

Окисление шло быстро, как заражение крови.

В голове было слишком тихо, той особой, ватной тишиной, которая пахнет лекарствами и дорогим полиролем для мебели — запах дома, где никто не кричит, потому что кричать бесполезно. Мать резала яблоки так тонко, что сквозь ломтики можно было смотреть на солнце, но её руки дрожали тем мелким, наркотическим тремором, от которого звенело серебро о фарфор. Однажды нож соскользнул. Я помнил не крик — его не было, — а цвет: на ярко-зеленой кожуре кровь казалась черной, густой, как нефть. Она тогда просто сунула палец в рот, глядя сквозь меня расширенными от викодина зрачками, и в этом взгляде не было боли, только стеклянная, мертвая пустота.

*«Кислое помогает от тошноты, Арон».*

Я вдавил палец глубже, чувствуя, как холодный сок течет по кутикуле, липкий и вязкий. Меня не тошнило едой. Меня тошнило от самого факта существования в этом теле, которое было слишком прозрачным, слишком восприимчивым, словно с меня заживо содрали кожу.

— ...и тогда Бакстер просто выпал в осадок, прикинь?

Голос Чейза работал как отбойный молоток, ввинчиваясь в висок. Он сидел напротив, вибрируя всем телом, и эта дрожь передавалась через столешницу, через пол, заставляя мои зубы ныть. *Тук-тук-тук.* Его колено билось о ножку стола в ритме, от которого хотелось вскрыть себе вены, лишь бы наступила тишина.

— Ты собираешься его сожрать или трахаешь? — Чейз кивнул на яблоко, продолжая жевать с открытым ртом; куски булки перемешивались у него на языке.

Я отшвырнул изуродованный фрукт. Он покатился, оставляя мокрый след на пластике, и врезался в баррикаду из упаковок, которую Чейз возвел вокруг себя.

— Заткнись, — выдохнул я, не разжимая челюстей.

Вокруг был гул — сотни голосов, звон приборов, смех Хлои где-то сбоку, пахнущий приторной ванилью, — но внезапно воздух изменился. Плотность пространства в столовой выросла, словно кто-то откачал кислород и закачал вместо него тяжелый, сырой газ.

Чейз замер. Его лицо, только что выражавшее лишь желание набить желудок, расплылось в широкой, хищной улыбке.

— О. Явился.

Тень упала на стол раньше, чем я услышал шаги. Лео не подошел — он вторгся.

Он выдвинул стул рядом с Чейзом, с грохотом протащив ножки по полу, и сел, расставив ноги так широко, что это казалось заявлением прав на территорию. От него несло улицей — мокрым бетоном, дешевым табаком, потом и чем-то металлическим, резким, перебивающим запах столовской еды. Это был запах грязи, которую занесли в операционную.

Он молчал. Его взгляд — тяжелый, темный, лишенный всякого социального блеска — скользнул по Хлое, стирая её из реальности, проигнорировал Чейза и остановился на горе еды.

Его руки были сбиты. Костяшки покрыты коркой, под ногтями чернела въевшаяся копоть. Он потянулся к подносу, но взял не сэндвич. Не чистую упаковку.

Его пальцы сомкнулись на моем яблоке. На том самом, которое я только что убил.

Лео поднял его, медленно поворачивая, рассматривая бурую, вдавленную мякоть, где остался отпечаток моего пальца. Это было отвратительно. Это был мусор, огрызок моего невроза, испорченный продукт.

— Кто его пытал? — голос у него был как гравий в бетономешалке, низкий и царапающий.

— Арон развлекался, — фыркнул Чейз, но в его тоне проскользнуло напряжение. — Возьми нормальное, это с гнильцой.

Лео не слушал. Он поднял глаза и посмотрел прямо на меня.

В этом взгляде не было дна. Там было что-то темное, голодное и извращенное. Он не брезговал. Он смотрел на вмятину от моего пальца так, словно это была самая интересная вещь в комнате, а потом, не разрывая зрительного контакта, поднес яблоко ко рту.

И вгрызся.

Прямо в то место, где мякоть почернела от моего прикосновения.

Звук был влажным, громким, непристойно физиологичным. Хруст ломающейся структуры, чавканье сока. Он жевал, глядя мне в глаза, и капля потекла по его подбородку; он слизал её быстрым, животным движением, проглатывая то, что я испортил.

Меня передернуло, словно меня ударили током. Желудок скрутило ледяным спазмом, к горлу подступила желчь. Это было слишком. Это было нарушение границ, грязное проникновение, будто он доедал мою болезнь, пробовал на вкус мой страх и находил его питательным.

Воздух стал вязким, нечем было дышать.

Я резко встал, ударившись бедрами о край стола. Грохот стула показался выстрелом.

— Я ухожу.

Я не стал ждать ответа. Я развернулся и пошел прочь, чувствуя, как позвоночник горит под прицелом его взгляда, и слыша за спиной влажный хруст следующего укуса.

***

Воздух в раздевалке был густым, как суп. Пахло мужским потом, разогревающей мазью с камфорой и влажной духотой, которая оседала конденсатом на холодном кафеле. Парни расходились, хлопая дверцами шкафчиков, звук металла о металл отдавался в черепе тупой пульсацией.

Я сидел на скамье, уперевшись локтями в колени, и старался не дышать слишком глубоко. Каждый вдох был ошибкой. Ребра слева горели так, словно под кожу засунули раскаленный уголь.

Тень нависла надо мной. Брок. Огромный, тупой как пробка, но полезный в защите. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и выглядел виноватым.

— Кэп, ты это... извини, — пробасил он, потирая шею. — Я не хотел так жестко влетать. Не рассчитал инерцию.

Я медленно поднял голову. Движение отозвалось прострелом в боку. Брок влетел в меня на полной скорости, плечом прямо в то место, где уже цвел старый синяк. Теперь там было месиво.

— Забей, — голос прозвучал ровно, сухо. Я умел отключать боль, когда на меня смотрели. — Это игра. Ты сделал свою работу.

— Брок, ты грациозен, как пьяный бульдозер, — раздался голос Чейза. Он уже переоделся и теперь стоял у зеркала, поправляя прическу, которая и так выглядела как гнездо. — Серьезно, чувак, у тебя тормозной путь как у грузового поезда. Ты не останавливаешься, пока не увидишь труп.

Кто-то хмыкнул. Напряжение спало. Брок облегченно выдохнул, кивнул мне еще раз и потащился к выходу.

— В четверг, — сказал я громче, перекрывая шум воды в душевых. — Видеоразбор. Сразу после уроков. Будем смотреть защиту «Шакалов». Никаких опозданий.

— Есть, кэп, — отозвался кто-то из угла.

Парни начали выходить. Чейз закинул рюкзак на плечо, подмигнул мне в зеркало.

— Передай своему новому другу, — он кивнул на пустующий шкафчик Лео. — А то он опять застрял с тренером. А я сваливаю. Меня ждут... культурные мероприятия.

— Кино? — спросил я без интереса.

— Типа того. Места для поцелуев и все такое. Бывай.

Дверь хлопнула.

Тишина навалилась мгновенно. Тяжелая, ватная тишина пустой раздевалки. Я остался один.

Теперь можно было не держать лицо. Я скривился, выпуская воздух сквозь сжатые зубы. Боль накатила волной, горячая и липкая. Я медленно стянул пропитанную потом джерси. Ткань цеплялась за влажную кожу, и каждое движение приходилось просчитывать, как ходы на шахматной доске. Поднять руку — больно. Повернуть корпус — невыносимо.

Я пошел в душ. Горячая вода била по плечам, но я не мог расслабиться. Я стоял, упершись лбом в холодную плитку, и смотрел, как вода, розовая от сукровицы с разбитого локтя, уходит в слив.

Когда я вернулся к шкафчику, прошло минут двадцать. Я двигался медленно, как старик. Натянуть джинсы было пыткой. Застегнуть рубашку — подвигом.

Дверь распахнулась с грохотом.

В раздевалку влетел Лео. Он был грязный — на щеке размазана земля, колени в траве, футболка прилипла к телу темными пятнами. От него несло улицей и злой энергией, которая заполняла пространство, вытесняя воздух.

Он остановился, увидев меня. Окинул взглядом мою полусогнутую позу.

— Ты еще живой, кэп? — он ухмыльнулся, бросая сумку на пол. — Выглядишь так, будто до завтра не дотянешь. Тебя что, катком переехали?

— В четверг видеоразбор, — я проигнорировал его тон, стараясь застегнуть пуговицу и не зашипеть от боли. — После уроков. Изучаем соперника. Не опаздывай.

— Ясно, — бросил Лео.

Он не стал церемониться. Одним движением стянул футболку через голову, швырнул ее в угол. Потом джинсы. Белье. Он разделся догола, не стесняясь, не отворачиваясь. Его тело было жилистым, жестким, покрытым картой старых шрамов и свежих ссадин. Он был сплошным узлом мышц, готовых к удару.

Я отвел взгляд, чувствуя странную неловкость, смешанную с раздражением. Он прошел мимо меня в душевую, обдав запахом пота, и через секунду оттуда послышался шум воды.

Я остался бороться с кроссовками.

Это была финальная битва. Самая сложная. Чтобы надеть их, нужно было наклониться. Согнуться пополам.

Я сел на скамью. Сделал вдох. Попробовал наклониться.

В боку словно взорвалась граната. Перед глазами поплыли черные круги. Я замер, дыша поверхностно, пережидая спазм. Кроссовок стоял на полу, насмешливо распустив шнурки. Я не мог до него достать. Физически не мог.

Шум воды стих.

Лео вышел из душа через пять минут. Мокрый, с полотенцем на бедрах, с которого капала вода на бетонный пол. Он вытирал волосы другим полотенцем, взъерошивая их агрессивными движениями.

Он увидел меня. Я сидел, уставившись на свои ноги, с одной босой ногой и кроссовком в руке, который не мог надеть.

Лео замер. Он перестал вытирать голову. Его взгляд скользнул по моему лицу, по каплям пота на лбу, которые выступили не от жары, а от боли, и опустился к кроссовкам.

Он ничего не сказал. Не пошутил.

Он просто подошел, бросил полотенце на скамью и опустился на одно колено передо мной.

Я дернулся, инстинктивно пытаясь отодвинуть ногу.

— Что ты...

— Сиди ровно, — буркнул он.

Его пальцы, влажные и горячие, перехватили мою лодыжку. Хватка была жесткой, фиксирующей. Он бесцеремонно впихнул мою стопу в кроссовок, натянул задник. Потом взялся за шнурки.

Я смотрел на его макушку. С темных волос капала вода, падая на мои джинсы. Он был слишком близко. Я чувствовал жар, исходящий от его тела, запах дешевого мыла и его дыхание. Это было странно. Унизительно и... необходимо.

Он затянул узел. Резко, крепко, так, что нога оказалась зафиксирована намертво. Потом взялся за второй кроссовок.

— Спасибо, — выдавил я. Слово было на вкус как пепел.

Лео завязал второй узел, хлопнул меня по колену ладонью — жест, от которого я едва не подпрыгнул, — и встал, возвышаясь надо мной.

— Подкинешь меня до района? — спросил он, глядя на меня сверху вниз. Это была не просьба, это было требование оплаты.

Я нахмурился.

— До какого района?

— До моего. Старого, — он мотнул головой в сторону выхода. — Мне нужно забрать вещи. Дядя сказал ждать его, но он там зарылся в бумажках еще на три часа. Я не собираюсь торчать здесь.

Я хотел отказать. Я хотел поехать домой, выпить обезболивающее и лечь пластом в темноте. Мне не нужны были поездки в гетто. Мне не нужен был Лео в моей машине.

Но я посмотрел на свои кроссовки. На тугие, идеальные узлы.

Он видел мою слабость. И он помог. В нашем мире это создавало долг.

— Ладно, — выдохнул я, вставая. Боль снова прострелила бок, но теперь я был обут. — Я подкину тебя.

Лео ухмыльнулся — коротко, хищно, как будто выиграл ставку.

— Ну тогда я быстро переоденусь. Погнали.

***

Внутри «Рендж Ровера» мир переставал существовать. Здесь был только стерильный климат-контроль, запах дорогой, выделанной кожи, от которого першило в горле, и тишина — плотная, ватная, давящая на виски сильнее, чем шум стадиона. Арон держал руль так, словно хотел его задушить; костяшки пальцев побелели, а боль в ушибленном боку пульсировала в такт оборотам двигателя, напоминая, что его тело все еще сделано из мяса и костей, а не из стали, как этот автомобиль.

Лео сидел рядом, и его присутствие было нарушением герметичности. Он закинул ногу на ногу, и грязная подошва кроссовка нависла над приборной панелью, угрожая оставить серый след на безупречном пластике. Он не касался его, нет, он просто держал дистанцию в миллиметр, издеваясь над потребностью Арона в чистоте.

— Налево, — голос Лео прозвучал не как просьба, а как скрежет камня по стеклу.

Арон дернул руль. Машина послушно накренилась, шины прошуршали по асфальту, увозя их прочь от ухоженных газонов в серую кишку спальных районов. Фонари здесь горели через один, и тени от домов тянулись к дороге длинными, кривыми пальцами.

Молчание становилось невыносимым. Оно заполняло салон, как вода заполняет тонущий корабль, поднимаясь к горлу. Арону нужно было разбить это стекло, пока оно не раздавило его.

— Почему тебя выгнали? — вопрос вырвался сухо, без интонации, словно он зачитывал сводку новостей.

Лео не повернулся сразу. Он смотрел в окно, где мелькали решетки на окнах и закрытые ларьки, и его профиль в полумраке казался высеченным из гранита — острым, грубым, чужеродным для мягкого сиденья.

— Был у нас один... экземпляр, — начал он медленно, растягивая слова, будто пробовал их на вкус. — Ходил по коридорам так, словно земля была ему должна денег. Смотрел на всех поверх голов, будто мы — мусор, который забыли вымести. Считал себя богом, а остальных — стадом, которое должно молчать и жевать траву.

Арон почувствовал, как мышцы спины каменеют. Каждое слово было не рассказом о прошлом, а зеркалом, которое Лео подносил к его лицу.

— И? — выдавил Арон, глядя строго вперед, в пятно света фар, выхватывающее ямы на дороге. — Ты решил восстановить справедливость?

— Я просто хотел размазать его идеальное лицо по парте, — Лео хмыкнул, и в этом звуке было столько темного удовольствия, что воздух в салоне стал тяжелее. — Чтобы он перестал смотреть на нас как на грязь под ногтями.

— Ну и как? — спросил Арон, чувствуя, как липкий холодок ползет по позвоночнику. — Получилось?

Лео наконец повернулся. В темноте его глаза блеснули влажным, хищным блеском.

— Может быть, — он подался вперед, и запах табака и улицы стал гуще, перебивая запах кожи. — Может быть, здесь тебя тоже скинут с трона, Ваше Величество.

— Ты не такой, как они, — вдруг сказал Лео, меняя тон. Из голоса ушла насмешка, осталась только тяжелая, бетонная уверенность. — Ты не из стада. Ты такой же отбитый, как и я, просто прячешь это за дорогими шмотками.

— Взаимно, — буркнул Арон, чувствуя странное, болезненное удовлетворение от этих слов.

— Тормози. Здесь. Пять минут.

Лео вышел, не закрыв дверь до конца, впуская в салон холодный, сырой воздух улицы. Арон остался один в темноте, запертый в своей дорогой клетке посреди района, который выглядел как декорация к фильму ужасов.

Минуты тянулись, как резина. Арон барабанил пальцами по рулю, вслушиваясь в каждый шорох снаружи. Зачем он здесь? Почему он ждет?

Стук в стекло прозвучал как выстрел.

Арон дернулся, поворачивая голову. За стеклом, прижавшись лицом к тонировке, стояло существо. Серая кожа, ввалившиеся щеки, глаза, затянутые мутной пленкой безумия. Человек в грязной куртке что-то бормотал, оставляя жирное пятно дыхания на стекле.

Арон опустил окно. На сантиметр. Щель, не больше.

— Командир... сиги не найдется? — сиплый голос, пропитанный дешевым спиртом и гнилью.

— Не курю, — отрезал Арон, стараясь не дышать.

— А мелочь? Пятьдесят центов... трубы горят, спасу нет...

Грязные пальцы с черными, обломанными ногтями потянулись в щель, пытаясь зацепиться за край стекла. Арона передернуло от отвращения. Он пошарил в подстаканнике, нащупал тяжелую монету в два доллара. Холодный металл. Откуп.

Он протянул монету, стараясь не коснуться руки бродяги, но тот схватил его за запястье — липкое, горячее прикосновение, от которого захотелось содрать с себя кожу.

— СВАЛИЛ ОТСЮДА НАХУЙ!

Рык Лео разорвал темноту. Он возник из ниоткуда, яростный, быстрый. Мужик у машины шарахнулся, узнал его, сжался в комок и, бормоча проклятия, растворился в тени подъезда.

Лео рванул дверь, упал на сиденье, принося с собой запах адреналина.

— Поехали, — бросил он, тяжело дыша. — И никогда... слышишь, никогда не давай им ничего.

— Это была просто монета, — Арон вырулил на дорогу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Сегодня монета, — Лео смотрел в зеркало заднего вида, провожая взглядом пустую улицу, — завтра они увидят твои часы и решат, что проще отрезать тебе руку, чем просить. У этих животных нет тормозов.

— Это твой знакомый? — спросил Арон, глядя на профиль Лео.

Тот повернулся, и на его губах играла кривая, злая ухмылка.

— Ага. Мой кореш из банды. Мы по четвергам грабим богатых мальчиков на джипах.

Арон напрягся. В животе свернулся холодный узел. Он посмотрел на Лео, пытаясь прочитать правду в темноте его глаз.

— Это же не серьезно?

— Конечно нет, — фыркнул Лео, откидываясь на спинку сиденья и закрывая глаза. — Я что, похож на бомжа?

Арон выдохнул. Уголок его губ дрогнул, ломая ледяную маску.

— Иди нахуй, — лениво бросил Лео, заметив эту микроскопическую улыбку. — Меняем курс. Мне нужно заскочить к другу. Отдать долг.

Его рука накрыла карман худи, и там что-то звякнуло. Стекло? Металл?

— Нет, — Арон покачал головой. — Мне нужно домой. Вечером отец вернется.

— Кэп, не ломайся, — голос Лео стал вкрадчивым, тягучим, как патока. — Это не займет много времени. Просто один поворот. Мы уже здесь. Мы уже в дерьме, так давай нырнем поглубже.

Арон хотел сказать «нет». Но он уже был соучастником. Он уже перешел черту, когда позволил этому парню завязать себе шнурки, когда впустил его в свою машину. Он молча включил поворотник.

---

### ЧАСТЬ 2. ДЫМ, СМЕХ И НЕВЕСОМОСТЬ

Машина скользила сквозь сумерки, прорезая фарами густой, сизый воздух окраин. Арон думал о том мужике у окна. О его пустых, рыбьих глазах. О том, как легко человек превращается в оболочку, в пустую тару из-под жизни.

— Когда мне было двенадцать, мать умерла, — голос Лео разрезал тишину внезапно, без предупреждения.

Арон не повернулся, но его пальцы так сжали руль, что кожа скрипнула.

— Тот чел, который клянчил у тебя мелочь... — продолжил Лео, глядя в окно, где мелькали редкие огни. — Он жил по соседству. Работал на заводе, угощал меня газировкой по выходным. Нормальный мужик был. А потом жена ушла, и он... посыпался. Сначала стакан, потом игла. Теперь он просто кусок гнилого мяса, который бродит по району и ищет дозу.

Арон молчал. Информация царапала горло, как наждачка. У них было что-то общее — смерть, пустота, родители, которые ломались.

— Сочувствую, — слово вырвалось само, тяжелое, неуклюжее.

Лео скривился, словно от зубной боли.

— С чего ему сочувствовать? Он выбрал дорогу и проебался. Слабак.

— Я про твою мать, — тихо сказал Арон. Пауза повисла в воздухе, густая и вязкая. — Сочувствую.

Лео дернул плечом, отгораживаясь от жалости, как от удара.

— Давай не будем о прошлом, — он мотнул головой. — Вон там, где фонарь мигает. Останови. Свет выключи. Двери заблокируй. Никому не открывай. Сиди ниже травы, кэп.