Часть 24. Но какой ценой: жизненный урок мисс Уитакер (1/2)

Дверь с грохотом захлопнулась так, что эхо ударилось о каменные стены.

— Как же я устал таскать этих конченных алкашей с улиц, — вздыхал боец Гарнизона, отправленный в эту ночь в наряд по Тросту, стягивая перчатки и морщась.

— И что это за шлюха? — спросил второй, брезгливо осматривая тело за решёткой, брошенное на нары так, словно оно было не человеком, а мешком с мусором.

— Она орала что-то на площади про какую-то большую воду, титанов среди людей и прочую дурь. Да, и она была голая, — на последнем уточнении солдат заметно приободрился.

— Да, то, что голая, видно отсюда прекрасно. Жаль, сисек у неё нормальных нет, так что и смотреть особо не на что: грязная, худая…

— Эй, погодите! — обсуждение прервал третий солдат Гарнизона, до этого молчавший и напряжённо всматривавшийся в лицо за спутанными прядями. — Дай ключи.

— Ты чего это? Если надумал её трахнуть, то я бы не стал, мало ли где она валялась, — усмехнулся первый.

— Да нет же, — отрезал он, выхватывая ключ от камеры из рук сослуживца. — Это же Джой Харт.

Он отпер дверь, подошёл ближе, присел на корточки и осторожно убрал спутанные кудри с моего лица.

— Ну точно она. Хорошо хоть очки на месте, — он поднялся и обернулся к остальным. — Нужно позвать адъютанта Густава. Срочно.

Так начался, а вернее будет сказать — продолжился тот акт, которому я позже дала название «Начало конца». Вам уже интересно, что будет дальше? Тогда слушайте внимательно.

Моё тело едва дышало, цепляясь за воздух, как за последнюю возможность остаться здесь, на этой грёбаной земле. Ни холода, ни ссадин от брусчатки на ногах я не чувствовала, будто всё это происходило не со мной. Где я была? Какой сейчас день? Я не помнила ничего. Последнее, что ещё теплилось в сознании, — Бри, Якоб и тот день, когда я познакомилась с братом Зика Йегера. Да-да, именно с этого всё и началось, и я это помню слишком хорошо.

Но как я оказалась здесь, а главное — что вообще значит это «здесь», я понятия не имела. Подо мной была кованая кровать с тонким матрасом, очевидно набитым соломой, которая кололась даже сквозь тряпку. Рядом лежала маленькая подушка, кажется, с тем же самым содержимым. Каменные стены давили со всех сторон, а единственное крошечное окошко с решёткой пропускало внутрь жалкий обрывок света. Умывальник и ведро ютились в дальнем углу. Типичная камера средневековья, хотя, если быть честной, на Парадизе именно так и живут.

— Адъютант!

Оба солдата подпрыгнули, когда Густав вошёл в помещение, и воздух сразу будто стал плотнее. За его спиной тяжело дышал третий — тот самый, что решился позвать его на опознание моего обнажённого тела.

— Ключи, — коротко произнёс Густав, не сводя с меня глаз.

Солдат молча передал связку. Густав, не говоря больше ни слова, отпер замок и подошёл ко мне. Ему не потребовалось много времени, чтобы узнать меня — даже в таком виде, даже в этом состоянии.

— Господи, Джой… — его голос был полон тяжёлого, скорее даже личного разочарования, от которого мне стало больно даже сквозь полузабытьё.

Он велел набросить на меня хоть что-нибудь, чтобы прикрыть срамоту. Приказ был выполнен уже через пару минут: на моём теле оказалось какое-то пыльное покрывало и чья-то старая парадная куртка Гарнизона, пахнущая затхлостью. Бог его знает, что ещё покоилось в катакомбах штаба этих розаносцев и сколько таких забытых вещей здесь валялось. Прямо как и я.

— Ты, — Густав ткнул пальцем в паренька, который и стал инициатором его появления здесь, — прямо сейчас отправляйся к главному редактору «Голоса Стен» Магнусу Драйзеру. Если его нет в редакции — ищи дома, но, думаю, он будет на месте. Скажи ему, что Джой нашлась, но ей очень плохо.

— Слушаюсь, — коротко ответил тот и почти бегом скрылся за дверью.

— А мне предстоит дельце посложнее, — произнёс Густав, явно рассчитывая оставить эту мысль при себе, но слова вышли наружу.

— Какое же? — спросили почти одновременно два оставшихся солдата, переглянувшись.

Густав помолчал, ещё раз посмотрел на меня, укрытую чужой курткой и покрывалом, и в этом взгляде было слишком много разочарования для одного него.

— Нужно написать капитану Аккерману в Разведкорпус.

***Тело ломало так, будто мне крошили кости. Мышцы тянуло, суставы ныли, а под кожей будто бегали мелкие иглы, заставляя вздрагивать от каждого вдоха. Я пыталась пошевелиться, но конечности не слушались, словно принадлежали не мне, а какому-то плохо управляемому механизму.

Где я? Этот вопрос всплывал и тонул снова, не находя опоры. Потолок над головой расплывался, свет был слишком мягким для камеры, слишком тёплым для катакомб Гарнизона, но сознание отказывалось за это цепляться. Запах тоже был странный: не сырость и не плесень, а что-то жилое, тёплое, с примесью табака и старой бумаги.

Меня бросило в дрожь, и я тихо застонала, сама не сразу поняв, что этот звук вырвался из моей груди. В ответ где-то рядом послышался голос — негромкий, но уверенный. Самое главное — знакомый. Он знал, что я всё равно его услышу.

— Тише, Джой. Всё хорошо. Ты в безопасности.

Я дёрнулась, пытаясь повернуть голову, но мир качнулся, и к горлу подступила тошнота. Голос звучал будто сквозь воду, и я не могла разобрать, настоящий он или плод воспалённого, истерзанного сознания.

— Не надо… — выдохнула я, сама не зная, к кому обращаюсь. — Не трогайте…

Ломка накрывала волнами, каждая из которых была хуже предыдущей. Пот стекал по вискам, по спине — липкий и холодный, а сердце билось так, будто пыталось вырваться из груди. Мне казалось, что я умру. Скорее даже я хотела, чтобы это произошло.

— Ты дома, — снова сказал тот же голос. — Слышишь меня? Ты у меня дома.

Это слово — «дома» — не укладывалось в голове. Дом был где-то далеко, потерянный, испорченный, как и всё остальное. Я хотела рассмеяться, но вместо этого только судорожно втянула воздух.

Где-то на краю сознания мелькнула мысль: если это действительно дом, то почему мне так больно. И почему этот голос звучит так, будто я его уже слышала раньше — за столом, среди книг, типографской пыли и бесконечных разговоров о правде, которая никому не нужна.

Позже я впервые открыла глаза без боли. Это ощущение было настолько непривычным, что я сначала решила: сейчас накроет, просто с задержкой. Мягкий свет свечи всё равно резанул по глазам, и я тут же закрыла их обратно, чувствуя, как в висках лениво пульсирует тяжесть. Когда я снова разрешила себе открыть глаза — уже осторожно, почти боясь, — взгляд упёрся в потолок: балясины, треугольная крыша, аккуратно подогнанные балки. Всё было деревянное, тёплое, живое, и в этом не было ни тюремной грубости, ни гарнизонной казёнщины. Даже занавески висели на окне у противоположной стены, и от этого становилось странно не по себе.

На столике рядом с кроватью стоял кувшин с водой. Один его вид вызвал во мне почти животную реакцию: я схватила его обеими руками и начала пить так жадно, будто меня нашли в пустыне. Вода проливалась по подбородку, по шее, но мне было всё равно — хотелось только одного, чтобы эта сухость внутри наконец исчезла.

Когда я приподнялась на кровати, мир поплыл. Голову повело резко, неприятно. Тело было тяжёлым, ватным, вялым, но при этом каждая клетка ныла, напоминая о том, что вчера или позавчера я явно зашла слишком далеко. Это было не просто похмелье — это было состояние после долгого и уверенного уничтожения себя. Я свесила ноги с кровати, чувствуя, как холодок пробегает по коже, и снова потянулась к кувшину.

Краем глаза я заметила таз под кроватью, и в этот момент всё встало на свои места. Воспоминания всплыли обрывками: резкие спазмы, вкус желчи, чужие руки, придерживающие мои волосы, и то унизительное, почти детское бессилие, когда ты ничего не контролируешь. Я зажмурилась, делая ещё один глоток воды — уже медленнее.

Прошло несколько минут, прежде чем я поняла, что снизу, где-то подо мной, раздаются голоса. Не громкие, но отчётливые и слишком знакомые, чтобы их можно было спутать.

— Тебе нельзя к ней, слышишь? — голос Магнуса звучал неожиданно мягко, почти по-отечески, и от этого внутри что-то болезненно сжалось.

— Дай мне её увидеть, Магнус, — Леви был не таким холодным, как обычно; в его голосе слышалось раздражение, натянутое, сдерживаемое усилием. — Или я поднимусь силой.

— Нет уж, капитан… — Магнус сделал паузу, как умел делать только он, оставляя слова висеть в воздухе. — Давай поступим так: я пропущу тебя к ней, но ты и только ты будешь ответственным за то, что сделает с ней твоё появление. Ей будет стыдно, она будет винить себя, а это только усугубит её состояние. Информирую тебя, что в таком состоянии люди иногда делают с собой вещи… плохие.

— Плохие? — переспросил Леви, и я почти физически ощутила, как он напрягся.

— Ты прекрасно понял, о чём я, — спокойно ответил Магнус. — Но если ты всё-таки прислушаешься ко мне, я предложу другой вариант: ты напишешь ей письмо. Я обещаю, что передам.

Леви молчал несколько секунд.

— Есть карандаш и бумага? — наконец спросил он.

По тому, как в доме повисла тишина, я поняла, что Магнус всё ему дал, и Леви сейчас что-то старательно пишет мне, выводя старательно буквы. Но признаюсь только вам и никогда — ему: я ничего не чувствовала. Моё состояние отняло у меня часть жизни буквально. Мой разум, мои эмоции и моё здоровье будто кто-то аккуратно вырезал и убрал, оставив только тело, которое нужно было обслуживать и терпеть. Я просто легла обратно в постель, закрывая глаза. Мы с ним ещё увидимся, я это знала, но не сейчас.

— Вот, — сказал Леви. — Скажи ей… впрочем, не надо. Там всё написано.

— Постой, — я поняла, что Леви собрался уходить, когда Магнус остановил его. — Как мне удалось узнать, последнюю неделю она провела в том гаденьком баре. Ищи там близнецов — Бригиту и Якоба Гельднер. Думаю, ты мог быть с ними знаком. Они из…

— Подземного города. Понял. И что с того? — перебил Леви.

— Она жила у них в комнате. И они неделю пили вино и… — Магнус снова сделал свою фирменную паузу, тягучую и раздражающую.

— И что «и»? Я понимаю, что ты взрослый человек, но не настолько же у тебя тормозит разум, — Леви начинал терять терпение, и это было слышно даже сквозь стены.

— Потише, юнец. Иначе ты ничего не узнаешь, — спокойно, почти лениво ответил Драйзер.

Я могла только представить, как Леви закатывает глаза и скрещивает руки на груди, сдерживая себя из последних сил.

— Опий.

— Её поили опием? Неделю?

По тому, как в ответ никто не произнёс ни слова, я поняла, что Магнус закурил и просто кивнул. Этот жест я знала слишком хорошо, чтобы сомневаться.

— Я найду их, — сказал Леви коротко.

— Да, хорошо было бы выгнать их из города. Подальше — в Митрас. Там такому всегда рады будут, — заметил Магнус, стряхивая пепел, будто речь шла о чём-то сугубо бытовом.

— Хорошо. Даю слово юнца, — отозвался Леви, и я почти увидела, как он выпрямляется, принимая это решение окончательно.

Магнус слегка улыбнулся ему — по крайней мере, мне так показалось, потому что я слишком хорошо знала своего главного редактора и все его оттенки молчаливого одобрения.

— Я рад, что она выбрала тебя, — подытожил Драйзер.

А затем в доме раздался звук захлопнувшейся двери, и вместе с ним ушло что-то важное, оставив после себя тишину, в которой я снова осталась наедине с собой и своим долгим, вязким возвращением к жизни.

***Лёжа в кровати, я прислушивалась к тому, что окружает меня. Звуки внизу затихли. Магнус докуривал сигарету — это я знала наверняка, слишком хорошо знала его привычки. А потом… шаги. Скрип деревянной лестницы. Ещё секунда — и я услышала, как с металлическим звуком опустилась дверная ручка комнаты, в которой я лежала.

Магнус вошёл. Я приподнялась на локтях, внимательно всматриваясь в морщинки возле его глаз, и вдруг поняла, что в редакции я их будто бы не замечала, хотя видела его каждый день.

— Очнулась наконец-то, — сказал он, и это звучало скорее как утверждение, чем как вопрос, адресованный мне.

— Угу, — отозвалась я. — Уж не знаю, кто за меня так сильно молился… Очень надеюсь, что ты.

Я попыталась пошутить, но смысла в этом почти не было, и мы оба это поняли.

Он слегка улыбнулся одними губами и сел на край моей кровати. Магнус молчал, переводя взгляд то на меня, то куда-то в сторону — на дрожащий свет свечи.