Часть 21. «Тихо было в моём мире без тебя»: первые чувства Уитакер (1/2)

Наконец-то. Грёбаных десять дней я ждала, когда он вернётся. Ханджи говорила про неделю, а вышло… жопа какая-то. Я успела его мысленно похоронить или вообразить себе картину, где весь Разведкорпус убит, а выжил только он. И рано или поздно он бы покончил с собой от новой порции нестерпимой вины.

Прочь! Прочь такие мысли, Джой Уитакер!

На днях пришло донесение в редакцию о том, что Разведкорпус возвращается. Спасибо Магнусу — храни его боженька — он понял, как для меня это важно. Ну как понял? Я сама дала ему это понять.

— Эй, Уитакер. Ты чего сидишь тут одна? — день после моего наркотического трипа, который я решила провести в редакции, ко мне в каморку зашёл Магнус. Только он на этом сраном острове знал мою настоящую фамилию.

— Мм? — я даже не подняла на него глаза, просто смотрела в потолок и накручивала прядь на палец.

— На тебя не похоже. Ты не заболела? Или опять похмелье? — Магнус не унимался.

Пришлось посмотреть на него и даже выдавить из себя улыбку.

— Нет, всё хорошо. Я просто… думаю.

— И о ком же?

Я удивлённо на него уставилась.

— Как ты… понял? — теперь внимание переключилось на моего главного редактора.

— Я давно живу на этом свете, Джой. И могу различить влюблённую душу, — он усмехнулся. — Пойдём ко мне в кабинет. Пришло письмо от Эрвина. Разведчики возвращаются.

— ПРАВДА? — я вскочила со стула, но секунду спустя поняла, что выдала себя. — Кхм-кхм. Прости.

— Эрвин? — спросил Магнус, изучая мою реакцию.

Я покачала головой.

— Значит, Леви, — сказал Драйзер утвердительно.

Я лишь кивнула несколько раз.

Так Магнус Драйзер узнал, что редакционные задания для меня стали чем-то большим, чем просто работой. Во всяком случае — командировки в Каранес. К нему.

Тем утром я уже была при параде: умыта, причёсана, с чистыми ногтями, со своей сумкой наперевес, в которой покоился свежий выпуск «Голоса Стен» с историей Леви, а также мой блокнот, карандаш и комплект чистого белья — на всякий случай. Дело молодое, сами понимаете. Лошадь, как всегда, позаимствовала у Гарнизона — там уже ко мне привыкли. Вскочив в седло, уже как заядлый жокей, я двинулась по знакомому маршруту.

С детьми мы прощались долго, потому что все чувствовали: проводить их в Кадетский корпус я не успею. Да и нам нельзя было больше появляться вместе на публике. Поэтому мы разыграли душераздирающее прощание заранее. Но самое главное — мы выбрали то самое место, где договорились встречаться раз в неделю, после отбоя. Рядом с корпусом был небольшой лесок — там и условились. Я знала, что с этого дня всё в нашей жизни сильно изменится.

Ветер трепал волосы, которые я так старательно пыталась привести в порядок. Не забудьте — они у меня кудрявые, поэтому сделать из них что-то приличное — задачка со звёздочкой. Но, если честно, мне было уже всё равно. Леви видел меня всякой и всё равно продолжал со мной… общаться.

Я то и дело заглядывала в сумку, проверяя, на месте ли газета. Мне так хотелось лично вручить её ему в руки. Это один из лучших текстов в моей жизни. Я вам клянусь.

Сильнейший убийца титанов: Леви Аккерман

Автор: Джой Харт, специальный корреспондент «Голоса Стен»

Леви Аккерман лишён налёта героической мифологии, которую любят приписывать ему хроники и слухи. Он не бронзовый памятник и не фигура из легенд. В быту это человек с простыми привычками — чистоплотный до скрупулёзности, осторожный в словах, скептически относящийся к высоким определениям вроде «героизм».

Леви Аккерман — имя, которое произносят с паузой и особым нажимом. В разговоре он не повышает голос, не раздаёт готовых афоризмов и не позирует под лучами славы. Но сказанное им цепляется сильнее, чем любые лозунги пропагандистов. Интервью проходило в формате прямых вопросов и ответов. Условием была честность, благодаря которой удалось увидеть то, что обычно скрыто за стенами неприступной крепости «Аккерман».

Травма из детства и путь к силе

«Я родился в Подземном городе. Мою мать звали Кушель. Она умерла, когда мне было пять. Отца я не знал. Он — просто какой-то хер из клиентов матери», — произнёс Леви без привычной для собеседников неловкости, которая обычно возникает рядом со словом «клиенты». Особенно, когда понимаешь, что речь идёт о проституции. И это звучало как факт географии, математики или физики, где «болезни, убийства, вонь и полное отсутствие солнечного света» — не метафоры, а прогноз на каждый день.

«Всё, что вам нужно знать о Подземке, — это болезни, убийства и полное отсутствие солнечного света. Возможно, именно поэтому я такого роста».

Да, он умеет шутить. Даже о себе.

Без права на слабость

«В тринадцать лет я впервые убил человека», — сказал он спокойно. Это было признанием и обозначением условий, в которых жизнь не оставляла ему выбора. А оправдания каждый из нас предпочёл оставить при себе.

С появлением Фарлана и Изабель у него впервые возникло ощущение семьи. Потеря обоих стала определяющей: именно этим объясняются его настороженность, сдержанность и стремление доводить операции до конца. Каждое слово «живой» в отчётах для него эквивалент личной победы.

Непозволительная роскошь

Леви Аккерман относится к простым вещам как к индикаторам безопасной жизни; постель для него — не место отдыха, а «запретная территория».

«Кровать — для тех, кто чувствует себя в безопасности. А я не чувствую». Эта фраза не требует объяснений: в ней — констатация состояния, сформированного годами службы и потерями, которые сделали любую уязвимость непозволительной роскошью.

Его распорядок лишён привычных ритуалов. Леви спит в кресле или за столом, по два-три часа за ночь. Это не образец романтического самоотречения, а практическое решение — способ сохранить работоспособность там, где расслабление равносильно риску. Его тело и ум настроены на постоянную готовность. Привычка к краткому сну и отказ от постели объясняют его сдержанность, редкие улыбки и неспособность доверять ощущению безопасности.

Эта простая бытовая деталь — отношение к постели и ко сну — говорит о многом: не о героизации, а о последствиях выживания. Она объясняет, почему Леви держит дистанцию, и почему возможность спокойного утра остаётся для него недоступной привилегией, а не повседневной константой.

Леви не герой, по крайней мере не в книжном смысле. Он не сражается за абстрактное «человечество». Его долг — перед конкретными людьми, которые шли с ним в бой и верили, что он их вытащит. Он видит слабости командиров, их ошибки и амбиции. Видит — но продолжает. Потому что если он остановится, всё рухнет.

«Я сражаюсь, чтобы у других была мечта», — подытожил капитан. А эта фраза ещё раз доказывает тот факт, что у Леви Аккермана есть сердце.

***Ворота Каранеса поднялись с тугим звуком, как если бы кто-то давно не смазывал входную дверь. Через просвет потёк тонкий ручеёк солдат Разведкорпуса. Люди у самых ворот шумели и толкались, я слышала, как по толпе катились охи и ахи при виде изранённых, кто-то умудрялся аплодировать, бросая слова и жесты в воздух. Я стояла далеко от ворот. Мне всё это не было нужно: я не чувствовала ни ужаса, ни удивления, просто привычное равнодушие, которое защищает от лишних эмоций во время работы. Может, мне и стоило закатить глаза, чтобы притвориться, мол, я в шоке, никогда раньше трупов не видела, но я решила всё-таки оставить всё как есть.

Сначала появился Эрвин — ровный и важный, — за ним шли Леви и Мик. Ханджи ехала чуть поодаль и щебетала себе под нос, как будто это самый обычный день. Я протолкнулась вперёд, поджав плечи, а затем расставив локти в первом ряду. Толпа вокруг меня гудела: кто-то махал газетами, кто-то скандировал имя Леви так, будто кричал имя любимого актёра театра. Под ноги лошадям кидали что-то зелёное и пахучее — венки и веточки, та самая римская традиция, что прижилась, видимо, и тут. Лавровые ветви скользили по булыжнику и ломались под весом лошадей, создавая шелест, точно как в поле.

Эрвин остановился возле меня. Мы обменялись коротким взглядом, но потом он повернулся к Леви:

— Капитан, тебя ждали, — он едва заметно улыбнулся и двинулся дальше.

Потом я увидела его. Солнце светило ему в спину, создавая впечатление настоящих крыльев за плечами, точно он был ангелом. Или бестией, выдающей себя за ангела. В случае с Леви нельзя сразу сказать наверняка.

Сердце моё трепетало и билось о рёбра, как птичка о прутья клетки. Десять грёбанных дней. Я так скучала по нему, что шумело в ушах, что весь мир переставал существовать, и мысли то и дело бегали по замкнутому кругу: «Жив ли он? Не ранен ли? Думает ли обо мне?». Я и не заметила, как шагнула в эту бездну — смутно напоминающую мне начало отношений с Зиком. Нет. Прочь эти мысли. Я не допущу больше таких ошибок.

Поравнявшись со мной, Леви чуть нагнулся в бок и опустил вниз руку. Я же протянула вверх ему свою. Он одним жестом поднял меня в седло за собой так быстро и уверенно, будто делал это тысячу раз. Но надеюсь, что нет. Я оказалась у него за спиной. В нос ударил не тот запах, который запомнился мне после наших свиданий и близости, а настоящий, солдатский. А если говорить уж совсем на чистоту, то Леви не врал, когда предупреждал о том, как он выглядит после вылазки.

— Только не ерзай, — спокойно сказал он.

Я расхохоталась в ответ и, наклонившись к уху, прошептала так, чтобы услышал только он:

— Поёрзаю на тебе вечером.

Его губы дёрнулись, он прикусил внутреннюю сторону щеки, и, на моё удивление, на его лице мелькнул почти незаметный румянец. Мик, увидев нас в такой близости друг к другу, провозгласил: «Тьфу, голубки», а Ханджи позади нас издала победный писк, от которого я повернулась и помахала ей рукой.

А потом достала из сумки газету и протянула ей, потому что знала: Ханджи не удержится, если не вцепится глазами в печатное слово. Она жадно впилась в буквы и тут же забыла толпу вокруг. Но я-то не забыла. Леви повернулся ко мне, взглядом показав на толпу пищащих девушек:

— Твоя работа? — спросил он коротко и спокойно, хотя я была уверена, что он был этим не слишком доволен.

Я засмеялась и крикнула, чтобы все услышали:

— Эй, я та самая журналистка! А это — капитан Леви, самый горячий мужчина во всех трёх стенах!

Эх, видели бы вы лицо Леви. Он повернулся ко мне и сказал:

— Джой…

— Ну что? — ответила я ему. — Не нравятся толпы фанаток? Привыкай.

— Джой…

— Да чего ты всё Джойкаешь?

— Заткнись, — в нашем споре была поставлена точка. И я смолкла. Вот была у капитана та самая интонация, по которой сразу становилось понятно, что тебе — пизда. И лучше исчезнуть.

— Эй, Леви, ты бы помягче с ней? А то я слезу с лошади и накостыляю тебе по башке, — откуда-то слева раздался голос Мика.

— Да-да, Леви. Она вон какой материал про тебя написала, — Ханджи уже прочитала статью и держала газету так, чтобы ткнуть ей капитана. — Будешь обижать Джой — будешь иметь дело со мной.

Леви вздохнул так, словно разочаровался во всех нас сразу.

— Как будто вы все не знаете, что я так проявляю… чувства?

Повисла пауза, которая потом разрушилась под хохотом смеха Ханджи, Мика и моего.

Леви снова закатил глаза, но уже комментировать не стал. А толпа продолжала кричать, лавр шуршал под копытами, и мы поехали дальше. Он держал поводья ровно, а я держалась за седло.

Когда мы добрались до штаба, остановились возле конюшен. Капитан спешился и подал руку мне. Он поймал меня, благодаря чему я мягко приземлилась на свои две. К конюшне стали подходить и другие бойцы: я видела, как Эрвин уже направился в здание штаба, видела, как несколько уставших ребят помогали снабженцам разгружаться. И тут мой взгляд зацепился за знакомую машку — Инге Хёсс. Глаза у неё были заплаканные.