Часть 20. Не берите бокалы у незнакомцев: новая зависимость Джой (2/2)

Их лица одновременно вытянулись. Я посмотрела на них и заржала в голос, так что даже бармен удивлённо покосился.

— Боже, вы бы видели свои лица! — я не могла остановиться, слёзы проступали от смеха. — Шучу! Его зовут Леви. Леви Аккерман.

Бровь Бри взметнулась вверх, как стрелка, а Якоб только усмехнулся и сделал долгий глоток.

— Он из наших, — сказал парень после паузы. — Давно нам знаком.

— Прямо лично?

— Косвенно, — пожал Якоб плечами.

— У них была своя «троица», — добавила Бри, — а у нас своя компания. Но ты сделала хороший выбор, Джой. Про него — и как про разбойника, и как про офицера — ничего плохого невозможно сказать.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь так, что щёки горят. «Хороший выбор». Едва ли не первый раз в моей жизни кто-то сказал мне такое про мой выбор, и, чёрт возьми, мне стало тепло. Не думала, что чьё-то одобрение станет для меня таким важным.

Бутылка закончилась, мы уже начали вторую. Разговор тек, как бурная горная река: то смеясь, то хлёстко перескакивая с темы на тему. Потом пришла третья бутылка, и я уже плохо помнила, с чего мы начинали, но знала точно: я не хочу, чтобы это заканчивалось.

В какой-то момент Бригита склонилась ко мне так близко, что её волосы щекотнули мою щёку. Горячее дыхание ударило в ухо, и она прошептала:

— Хочешь ещё интереснее продолжить вечер?

Я дёрнулась чуть назад, всматриваясь в её лицо. В глазах — пополам: опаска и предвкушение, страх и азарт. Мои собственные глаза уже давно друг друга на хер посылали: один хотел домой, в постель, к Леви, другой — вперёд, в ночь, в новое дурацкое приключение.

— Чего вы хотите от меня в таком состоянии, а? — я усмехнулась, глотая остатки вина из бокала, будто оно могло подсказать ответ.

Якоб сидел напротив и улыбался так, что у меня по спине побежали мурашки. Улыбка у него была слишком спокойная и уверенная, как у того, кто уже знает, чем закончится эта ночь.

Я повертела бутылку в руках, допила, не чувствуя вкуса, и поставила её на стол с таким стуком, будто подписывала договор.

— Ладно, — выдохнула я и вскинула голову. — Валяйте.

Мы поднялись по узкой деревянной лестнице, которая скрипела под ногами так, будто держалась на позвонках всех тех грехах, случавшихся в этих комнатах. Гостевой этаж пах сыростью, пролитым пивом и чем-то сладковатым, напоминавшим дешёвый табак. Бригита толкнула дверь плечом, и мы вошли в тесную комнату: низкий потолок, две койки, стол у окна, на котором стояла свеча в бутылке.

— Садись, — Бри кивнула мне на кровать у стены, сама прошла к столу, достала из сумки пузатый пузырёк, потёртый, будто он переходил из рук в руки не первый год. — Для начала проще так.

Она плеснула в глиняный стакан густое красное вино, и комната сразу наполнилась терпким запахом ягод и железа. Потом наклонила пузырёк и отмерила несколько капель мутноватой жидкости, что медленно растеклась по вину, как чернила в воде.

— Пить не спеша, — сказала она и подмигнула. — Иначе вырубит.

Якоб в это время устроился у другой койки, вытянул ноги, достал длинную глиняную трубку. Я смотрела, как он осторожно поддевает пальцами кусочек смолы, кладёт его в маленькую чашечку, затем зажигает свечу и прогревает трубку над огнём. Лицо его в полутьме казалось заговорщицким.

— У каждого свой способ, — произнёс он, когда дым начал подниматься. — Кто-то пьёт, чтобы мягко провалиться. Кто-то курит, чтобы влететь в сон, как если бы ты летела вниз со скалы.

Бригита протянула мне бокал. Вино пахло теперь не только ягодами, но и чем-то тягучим, аптечным, напоминающим старые травы.

— Ну что, журналистка, — шепнула она почти ласково, — попробуешь шагнуть туда, где слова не нужны?

— А что это вообще такое?

Бригита прищурилась, как будто проверяла, можно ли мне доверить ответ. Потом слегка наклонилась ко мне и сказала тихо:

— Опий. В Подземке его называют по-разному: «сонная капля», «молоко забвения», «девичья услада». Лекари варят настойку для пациентов, чтобы не кричали от боли. А мы берём его для другого — чтобы хотя бы ненадолго выключить окружающее нас дерьмо.

Она встряхнула бокал так, что густое красное вино закружило капли, и протянула мне:

— Не бойся, это не яд. Просто чуть-чуть мягче станет внутри.

Я взяла бокал обеими руками, чувствуя его тёплый ободок, и боковым зрением уловила, как Якоб делает первую затяжку. Сделала глоток, и сладость смазала горечь, оставив странное тепло, которое поползло по горлу вниз, в грудь. Спустя несколько минут всё тело стало вязким, движения будто проходили через воду. Голова наливалась тяжестью, но это не давило, а наоборот — приятно притягивало к подушке.

Свеча мигнула, и я поймала себя на том, что не понимаю: это она дрожит или мои глаза не держат фокус. Звуки тоже поплыли: шаги за стеной были как будто далёкими ударами сердца, дыхание Бригиты рядом превращалось в ровный гул, а смех Якоба — в растянутый звук, лишённый резкости.

Я уже лежала на узкой кровати между ними. Бригита — справа, её дыхание тёплое и сладковатое, почти липкое. Якоб — с другой стороны: он держал трубку, и над ней клубился дым, густой и приторный.

— Хочешь попробовать ещё кое-что? — шепнула Бри, но её слова тонули в вязком тумане.

— Что же? — спросила я; язык еле слушался.

Она не ответила. Просто накрыла мои губы своими. Поцелуй взорвался не огнём, а тягучей волной. Эйфория нашла точку выхода. Каждое касание её губ длилось вечность, а тело отзывалось лёгкой дрожью, словно по коже пробежал ток, которого Парадиз пока не знал.

Я повернулась к Якобу, собираясь сама поцеловать его, но он опередил: его пальцы резко схватили меня за подбородок, развернули лицо к нему. Его губы были грубее, резче; вкус дыма смешался с моим дыханием. Его ладонь скользнула под мою футболку, нашла грудь, и пальцы сжали её так, что я тихо выдохнула.

И в этот момент что-то кольнуло внутри. Эйфория тянула меня дальше, обещала растворить всё в удовольствии, но в голове вспыхнула сирена: «У тебя Леви. Не смей. Не смей изменить человеку, с которым ты и так изменила».

Бригита снова тянулась к моим губам. И всё было таким вязким, сладким, тянущим вниз в туман удовольствия, что я сама не понимала, как умудрилась пробиться сквозь него и выдавить хриплым голосом:

— Я… я не могу. Давайте… без этого, ладно?

Слова прозвучали глупо и жалко, но они были единственным спасательным кругом, который я смогла выбросить себе в этой вязкой реке.

Бригита отпрянула на миг, а потом заливисто засмеялась, щёлкнула языком и ткнула брата в плечо:

— Слышал, Якоб? Не сегодня, братец. Тело нашей красотки принадлежит Аккерману.

— Да уж, — фыркнул он, убирая руку, но глаза всё равно смеялись. — Не хотелось бы нарваться на Леви.

Они оба засмеялись, и напряжение будто растворилось. Бригита снова легла рядом, но уже без нажима, просто положила голову мне на плечо. Якоб вытянулся с другой стороны, выпустил кольцо дыма и протянул трубку сестре.

— Тогда давайте просто... быть здесь, — сказала Бри уже мягко, и её голос был почти заботливым. — Я не жалею, что мы к тебе подсели в баре, Джой. Ты нам нравишься и без всякой постели.

Я выдохнула, позволив телу снова утонуть в этом странном тепле. Сердце билось ещё слишком быстро, но всё вокруг снова стало мягким: огонёк свечи, приторный дым, вино в крови. Бригита мурлыкала что-то себе под нос, Якоб лениво пускал кольца дыма. И на какой-то миг казалось, что мир за стеной перестал существовать, и всё, что есть, — эта узкая койка, чужие дыхания рядом и сонный туман, от которого всё казалось возможным и одновременно недосягаемым.

***Утро ввалилось в комнату без стука. Сквозь щели в ставнях пробивался серый свет, вязкий и холодный. Я открыла глаза, и сразу пожалела: голова отозвалась гулом, словно внутри плескалась жидкость и давила на стенки черепной коробки. Горло сухое, язык прилип к нёбу, будто я всю ночь болтала без умолку. Живот сводило тупой болью, а в груди было тошнотное эхо вчерашнего тепла. Оно тянуло обратно, к бокалу, к дыму, к той волне, которая обволакивала и делала мир мягким. Но вместе с этим пришла пустота — вязкая и липкая. Это называется отходняк. И не такой, как похмелье. Он был совсем иным.

Я пошевелилась — простыня подо мной была влажной от пота, тело липло к ткани. Рядом сопела Бригита: её волосы растрёпаны, рот приоткрыт. На другой стороне лежал Якоб с трубкой в руке, будто не выпускал её даже во сне. От обоих пахло приторным дымом и вином.

Я села, зажмурилась, потому что комната тут же поплыла. Сердце стучало глухо и не в такт дыханию. В голове гудела простая, но мучительная мысль: «Зачем?». Тело просилось обратно — глоток, затяжку, хоть что-то, чтобы снова стало мягко. Но мозг, наоборот, выл: «Только попробуй. Только попробуй снова — и всё, пиздец».

Я посмотрела на их спящие лица — Бри с её улыбкой даже во сне, Якоб с зажатой в пальцах трубкой. И поняла, что мне сейчас плевать, нравлюсь я им или нет. Потому что сама себе я не нравилась вообще.

Встав с кровати и схватив в руки обувь, которую вчера бросила где-то на полпути к месту моего опийного крещения, я собиралась улизнуть по-тихому. Всё внутри ныло и пульсировало, суставы словно скреблись изнутри, прося повторения, но я решила — хватит. Хватит.

— Далеко собралась, красавица? — раздалось позади.

Я вздрогнула. Бригита приподнялась на локте, её голос был ленивым, сонным, но в глазах уже плясали знакомые искорки.

— Да, я не хотела будить вас. Мне, думаю, пора… — я стояла у двери, держа ботинки в руках, как школьница, пойманная с сигаретой в туалете.

— Дела не подождут? — Бри сонно улыбнулась, потом плавно встала с кровати и на цыпочках пропорхала к столу, где вчера мешала своё «зелье».

Она достала пузырёк, бокал, вино. Капли падали в густую красную жидкость, растворяясь в ней медленно, будто она специально дразнила меня этим зрелищем. Я застыла. Стоять и смотреть, как она делает новый наркотический коктейль, оказалось невыносимо: внутри что-то дёрнулось, как голодный зверь.

Я сорвалась. Подлетела к ней, схватила за талию, впилась в губы так, как, пожалуй, ни один мужчина её не целовал. Моя рука медленно забрала бокал у неё из пальцев, и, оторвавшись от её губ, я сделала несколько жадных глотков. Ботинки вывалились из рук и с грохотом рухнули на пол.

— Вы что там, снова в страну забвения? — голос Якоба прозвучал с ленцой. Он поднялся, провёл ладонью по лицу, а потом плеснул на себя холодной воды из умывальника и, зевая, принялся набивать трубку заново.

Так я поняла: меня ждёт ещё одно путешествие. «В последний раз», — пообещала я себе. Никаких поцелуев. Никаких чужих рук. Я приложила все усилия, чтобы это стало правдой.

Ближе к ночи, когда дым и сладкое вино окончательно отпустили, я лежала на спине и слушала, как в теле скребутся суставы, умоляя ещё. В голове звенело пустотой, но желание влить в себя хоть каплю уже не перевешивало. Я решила: ухожу.

Бри и Якоб спали в свинцовом наркотическом сне, раскинувшись на кровати. Я тихо выскользнула из-под одеяла, нащупала свои ботинки и шаг за шагом, задерживая дыхание на каждом скрипе половиц, выбралась за дверь.

Улица встретила меня прохладой и влажным воздухом. Я вдохнула так глубоко, что стало больно. Достала спасительную сигарету, пытаясь вернуть себе себя привычным действием. И только я шагнула прочь, как сверху, из окна, донёсся знакомый голос:

— Радость! — это была Бри. — Если захочешь нас найти, мы бываем в Тросте каждые три недели, дня по три–четыре. Ищи нас здесь. А ещё в Митрасе — всё так же. Ищи нас там, в «Последней кружке». Его там все знают.

Я подняла голову, и в полутьме виднелась её растрёпанная фигура, опирающаяся на подоконник.

— Хорошо! Спасибо, Бри! — крикнула я и помахала рукой. — Увидимся снова, обещаю!

И я не соврала. Но об этом — позже.