Часть 18. Потерянная любовь или вся правда о Мике Закариасе (1/2)

Я проснулась как-то… странно. Никаких тебе сонных поворотов головы, зевков или щурящихся ресниц. Просто — БАЦ — добро пожаловать в реальность. Вот только где нахожусь я поняла не сразу.

Несколько секунд я вглядывалась в чужие стены, в скатанный плед у кресла, в оставленный кем-то на подоконнике чайник. И только потом пришло осознание: кабинет Леви. В памяти всплыли тёплые воспоминания вчерашнего вечера, нашего разговора. Его голос. И тот сон, который ворвался в мою черепную коробку, разрушая всё то нежное и доверительное, что мы пытались выстроить с капитаном. Хотя о каком доверии может говорить человек, который взялся выстраивать свои отношения на лжи? Но самое страшное даже не это, а то, что я не собиралась останавливаться.

Сердце стучало быстро, но глухо. Кажется, у меня была легкая паника или так выражался стыд за то бессовестное, что я делала с Леви. Кстати, капитана в кабинете не было. И от этого почему-то стало холодно.

Я встала. Заправила постель с такой педантичностью, что, пожалуй, даже он не нашёл бы, к чему придраться. Наверное. Умылась, привела волосы в порядок так, насколько это было возможно без щётки и с дрожащими пальцами. И только потом вспомнила, что сменное бельё — в моей комнате. Конечно. Конечно, блядь.

Нацепила рубашку, а брюки взяла в руки: не было смысла натягивать их здесь — всё равно белья нет, потом опять снимать. Лень-матушка, как говорится. Дверь моей офицерской комнаты была в конце коридора. Риск минимальный. В это время — никого. Ну, так подумала я. Потом быстро оглядела кабинет: блокнот, листы с текстом, начерканные мысли о Закариасе — всё сложила в охапку, а потом выдохнула и открыла дверь.

И в тот же миг — БАМ. Столкновение, и всё, что было в моих в руках, взвилось в воздух и полетело. И вот я уже на полу, опустившись на холодный камень, собирала бумаги.

— Можно же и аккуратно ходить, чёрт бы тебя побрал! — выдохнула я в злости, не поднимая головы.

А когда всё же подняла, то замерла: передо мной стояла Петра. Господи, только не она, только не сейчас.

Петра Рал, из его отряда, с этими глазками послушной и невинной девочки. Стоит и смотрит на меня так, будто видит место преступления. А я только что выпала из кабинета капитана Леви в одних трусах и с бумажным ворохом в руках. Всё. Конец. Проблемы неизбежны; слухи мчатся быстрее ветра. Оставалось только успеть добежать до Леви раньше, чем слух добежит до него. Я почувствовала, как кровь приливает к щекам, а внутри всё свернулось в ледяной узел. Леви мне голову открутит.

— Прости, Джой… Я думала, что капитан там один, — Петра моргнула. В её взгляде было и недоумение, и лёгкое разочарование, и, возможно, искреннее удивление. Чёрт, она делала выводы, прямо в тот момент. А я знаю, какие именно выводы она сделает.

— Его там нет, — быстро, резко и по-военному сказала я. — Я писала у него, потом пролила на себя чай и решила пробежать до комнаты. А тут ты появилась.

Я смотрела на неё с самой серьёзной миной, на какую только была способна, молясь, чтобы хотя бы взгляд остался спокойным. Она рассмеялась, и этот смех был как плевок мне прямо в мою надменную и саркастичную душу.

— Поэтому решила по штабу пробежаться в трусах? Странная же ты, — она хихикала, а мне хотелось врезать ей папкой листов по лбу.

— Да. Твоя правда. Я, пожалуй, пойду к себе. Или ты… что-то хотела?

— Ой, нет. Я шла к капитану Леви.

Я кивнула, хотя мне было интересно, что же такого она вечно у него хочет спросить или сказать ему. Так и хотелось крикнуть: «Он не твой. И не мой. Он вообще, блядь, не чей». Но я сдержалась. Будет просто полным фиаско, если на самом деле я себе всё это придумала.

— Тогда пока? — пришлось слегка улыбнуться.

Она кивнула мне в ответ, даже слегка победно. И я почти бегом направилась в сторону своей комнаты. В голове крутились мысли о том, что я — идиотка. Ну какой, сука, чай? И разве это достаточный повод стянуть с себя штаны и ходить по военному штабу без них?

Добравшись до комнаты, я захлопнула дверь так, как будто за мной гнался титан. Потом натянула чистое бельё, штаны, и села на край кровати, вцепившись пальцами в колени. И вспомнила: мокрое пятно.

Я подошла к умывальнику, набрала в ладони воду и плеснула на штанину, размазывая, чтобы выглядело достоверно. План был хороший, вот только это уже ничего не значило. Потому что взгляд Петры уже записал в память каждую деталь. И теперь оставалось только одно — быть на шаг впереди. Или ждать, когда Леви разорвёт нашу ниточку лишь бы только не бродили в этих стенах всякие сплетни. А с другой стороны... весь штаб видел, как мы с ним обменивались взглядами и чаем в столовой пару дней назад, пока я стояла там в одной рубашке Ханджи. Бррр. Успокойся, Джой!

Я вышла из комнаты и заметила Петру. Она всё так же караулила дверь в кабинет капитана. Преданность ли это своему командиру или безумная, зависимая привязанность? Я даже не стала развивать эту мысль в голове.

Мне было важно, чтобы она увидела пятно на штанине. Проходя мимо, я убедилась, что её взгляд скользнул по моему театральному пятну, и ещё раз кивнула ей. У меня не было к ней негатива. Я вообще ничего к ней не чувствовала. Ревность или что-то подобное мне никогда не было знакомо. Мыслей в моей голове всегда хватало, чтобы не тратить остатки ресурсов ещё и на это.

Сегодня я уезжала обратно в Трост. А впереди оставалось два дела: встретиться с Инге Хёсс и поговорить с Миком, если, наконец, смогу его поймать. Поскольку Леви не было в кабинете, когда я проснулась, я решила, что и Закариаса сейчас искать бессмысленно. Значит, сперва Инге.

Нашла я её довольно быстро — во дворе штаба, на тренировочной площадке. Увидев меня, она легко помахала рукой.

— Привет, Джой! Авария? — она кивнула на мою мокрую штанину.

— Да, так увлеклась описанием красавчика Мика Закариаса, что опрокинула на себя чай.

— Да уж, наш командир отряда тот ещё красавчик, — Инге усмехнулась.

— О, так он твой командир? Интересно. Какая же судьба — потешная паскуда, — усмехнулась я и закурила сигарету. — У тебя будет минут десять-пятнадцать поболтать со мной, или ты занята?

— Да нет, пошли, — ответила она. — Мика всё равно нет: все на срочном совещании у командора Эрвина. Говорят, что пришли плохие новости из столицы.

Я напряглась.

— Какие же?

— Запрещают проводить исследования и настаивают на сокращении вылазок за стены. А нет финансирования — нет ничего.

— Эрвин уладит, уверена, — сказала я, пытаясь не показывать беспокойства.

— Да, но к предстоящей вылазке у всех настроение стало таким себе. Обидно, когда ты стараешься что-то сделать для человечества, а эти штопаные уроды этого не ценят.

Мне нравилась её прямота; я усмехнулась.

— Инге, раз уж Мик твой командир, рассказывай: как с ним работать, чем его манера управления отличается от Леви, есть ли у него роман с кем-то из вас? — я уже полезла за блокнотом и карандашом. — Пошли в город ненадолго, чтобы здесь никто не грел уши.

— Ладно, пошли, — согласилась она. — А романы — это важно?

— Конечно! Любовь, кровь и деньги — всегда главные и самые читаемые темы в СМИ.

Инге чуть прищурилась и заправила за ухо прядь светлых волос.

— Тогда записывай. Роман у него один — с чувством долга, от которого уже тошнит.

— Так и запишу, — ехидно приподняла бровь я. — А если серьёзно?

Инге вздохнула. Мы вышли за ворота штаба Разведкорпуса, и она подалась ближе ко мне; её плечи напряженно встали, будто она снова в строю, а не на прогулке с журналисткой в мятой рубашке и с пятном от «чая» на брюках.

— С ним тяжело, — призналась она. — И вовсе не потому, что он орёт или наказывает; он не такой. Но рядом с ним стыдно быть слабой. Даже если ты только что похоронила напарника, у тебя сломан нос, а под ногтями кровь, — ты всё равно вытираешь лицо и идёшь, потому что он идёт первым и слышит титанов раньше, чем мы их видим.

— Инстинкт? — спросила я.

— Обоняние, — коротко кивнула Инге. — Мик может сказать, что у тебя на ужин было, просто стоя рядом. Представь, как весело с ним в патруле.

Я прыснула от смеха, но её взгляд оставался серьёзным.

— Он не вмешивается в мелочи, как Леви; у Леви — выбор или контроль над собой, у Мика — доверие. И если ты его подводишь, то больнее вовсе не наказание, больно то, что он просто больше не посмотрит на тебя как раньше.

— Ты подводила? — осторожно спросила я.

— Один раз, — тихо сказала она. — Он вытащил меня, а потом молча ушёл.

Я замерла, карандаш остановился. Инге смотрела в никуда, тишина опустилась тяжёлая и неожиданная.

— А он всегда такой серьёзный? Никогда не смеётся? — осторожно спросила я дальше.

— Почему? Смеётся, — уголки её губ дрогнули. — Иногда с Ханджи, иногда с Нанабой, иногда с новобранцами, если кто-то особенно глуп. А один раз... — она запнулась. — Один раз он смеялся с моей сестрой.

— С Рутой? — выдохнула я.

Инге кивнула. В этот момент я поняла, что правда о Мике окажется куда более сложной, чем я себе представляла.

Мы ещё немного шли молча, пока я не увидела лавчонку, где продавали вино. Быстро купив бутылку и откупорив привычно зубами, я уже думала не продолжать, но тут Инге сама спросила:

— Джой, как умерла Рута? Ей было… больно?

Я медленно достала сигарету. Закурила, затем сделала глоток вина. И только тогда посмотрела ей в глаза:

— Мы говорим честно, или ты хочешь, чтобы я соврала?

— Давай правду.

Правда пахнет жжёной человеческой кожей и кислой рвотой. Вот так то. Смерть не может пахнуть, блядь, розами или пирожными. Это всегда что-то противное, блевотворное и такое, что долго ещё будет стоять перед глазами и сниться в кошмарах. Я втянула дым и выдохнула в сторону. Солнце ещё даже не было в зените, а я уже — опять и снова — вливала в себя алкоголь, потому что… чувствовала. Чувствовала то, что не смогла прожить, и оно застряло во мне, как рыбная кость между зубов: не ковыряешь — болит, ковыряешь — кровоточит и гниёт. В общем, фу.

— Последнюю неделю она почти не приходила в себя. Только стонала. Иногда хватала кого-то за руку — и шептала что-то. Температура держалась под сорок. Кожа стала серой, потом — багровой. Началась сыпь: пузырящаяся, гнойная. Она чесалась до крови, пока пальцы не окрасились в чёрное.

Инге не моргала.

— Она знала, что умирает. И в минуты проблеска говорила: «Грипп — не повод паниковать». Потом запретила мне к ней приходить — боялась заразить. Можно сказать, что спасла мне жизнь — второй раз, — я поморщилась. — На седьмой день начались судороги. Её тошнило. Другие медики-самоубийцы вытащили её из самодельного барака на руках. Её трясло, глаза в последний час были мутные, белые. Но она всё ещё дышала.

— А потом? — прошептала Инге.

— А потом… — я замолчала, вспоминая. — Знаю только, что её несли в простыне. Меня не было рядом с ней. О том, как она умерла, я знаю только из рассказов таких же сумасшедших добродетелей, как и она сама. Тогда я подумала: вот и всё. Конец доброты. Конец человеческого.

Инге отвернулась, поджала губы. Я затушила сигарету.

— Сожгли её через час. Она уже не была похожа на Руту. Запах стоял… — я запнулась, — такой, что...

Инге вскочила, и её стошнило прямо в мусорное ведро у стены. Она дрожала. Я молча вырвала страницу из блокнота и подала ей, как салфетку.

— Прости, — прошептала она. — Я… я просто не знала.

— Теперь знаешь, — сказала я и снова закурила. — Инге, твоей сестре я этого никогда не скажу, но ты должна знать: я не пришла на её сожжение. Хотела запомнить её живой. Она раздавала всем улыбки, как конфеты. Поэтому я не пришла. А просто... просто напилась на крыше одного из домов Троста — вином или виски, уже не помню. И только смотрела, как чёрный дым поднимается в небо.

Инге кинулась ко мне. Я немного опешила от этой неожиданности, но поняла: ей это было нужно. Мне — тоже.

— Она бы сказала: «Нечего на меня смотреть! Сиди там, но главное не разбейся, когда пьяная будешь спускаться», — Инге уже не плакала, но в голосе её всё ещё звучала дрожь.

— Спасибо, детка! Уже вторая с фамилией Хёсс спасает моё сердце, — я сделала паузу. — Глядишь, и снова поверю в людей.

Инге отлипла от меня. Я протянула ей бутылку. Она отпила и слегка поморщилась.

— Закариас меня убьёт за то, что я тебя спаиваю, — теперь уже я сделала глоток. — Расскажешь мне, что за эпизод был у них с Миком? — я снова вооружилась своим главным оружием — блокнотом и карандашом. На всякий случай.

— Когда я выбрала Разведкорпус и попала в отряд к Мику, Рута приехала к нам в штаб и требовала немедленно вернуть меня домой. Она колотила в ворота, требовала позвать главного, — Инге рассказывала с улыбкой, в которой было миллион литров сожалений и светлой грусти.

Я приготовилась.

— Мик вышел к ней. Она бросилась на него с кулаками: дубасила его в грудь, кричала: «Отпустите Инге немедленно! Она не будет погибать за стенами!» А он взял её за руки, посмотрел в глаза и предложил поговорить в кабинете, — повторила Инге. — А потом... потом они пропали там на полтора часа.

Я подняла брови.

— В смысле — пропали?

— Ну, как сказать... — Инге закусила губу. — Я сидела под лестницей и ждала. У нас тогда был наряд по конюшне, и я была уверена, что меня отстегают плетью, если я не явлюсь вовремя. Но я сидела. Потому что слышала, как она смеётся.

— В кабинете?

— Угу.

Я на секунду опустила глаза в блокнот, но не писала. Просто слушала. Рука не поднималась.

— А когда они вышли, — продолжила Инге, — У неё на шее был след. Я не знаю… от ладони или от губ. Она не подала виду. Только сунула мне в руку свой браслет и сказала: «Если соберёшься умирать, то сначала вспомни, что я говорила тебе всю жизнь: не отступать, не ломаться, не ныть».

Я чуть заметно кивнула.

— Мик тогда только глянул на неё и сказал, что лошадь сёдлана. А потом отвернулся, будто ничего не было. Но с того дня он всегда носил в кармане маленький белый платок. С инициалами R. H.

— Ты уверена?

Инге пожала плечами:

— Я знаю, что Рута сама его сшила. Вот и всё.

Тишина снова упала между нами.

— То есть он до сих пор у него?

— Скорее всего да. Я не спрашивала. Да и не уверена, что он знает, что её больше нет… Наверное, считает, что она держит оборону против болезней, спасает людей. В какой-то степени — так же, как и он сам.

— Инге, если ты когда-нибудь решишь рассказать об этом официально — я напишу. Так, чтобы Рута заулыбалась оттуда, где она есть.