Часть 18. Потерянная любовь или вся правда о Мике Закариасе (2/2)

Инге кивнула.

— А если не решу — просто дай мне ещё вина. И затянуться.

Я пододвинула к ней бутылку и зажгла спичку. Огонь тронул её сигарету. А потом, впервые за всё время, моя новая подруга выдохнула, но уже свободно.

Мы посидели с Инге ещё немного. Болтали ни о чём и обо всём. Вино в бутылке закончилось, а в теле разливалось приятное тепло, так сильно знакомое мне — лёгкое опьянение.

Когда мы, наконец, вернулись в штаб, тренировочная площадка гудела: тут тебе и лязг металла, ор, стоны, а у кого-то заело УПМ. Воздух дрожал от напряжения. Вернулись старшие офицеры — этим всё сказано.

Инге ткнула меня локтем в бок:

— Спаси нас от него, — хихикнула она, но я знала, что она всё равно безмерно уважает Закариаса.

Я подняла глаза и увидела его. Мик Закариас. Невероятно высокий, неподвижный, настолько слился с окружающей его обстановкой, что сам стал частью пейзажа. Он смотрел на бойцов даже как-то по-отечески, хотя наверняка уже знал, кто из них вырастет и кто сломается первым.

Я оставила Инге и подошла к нему.

— Командир Мик Закариас. Я — Джой. Ханджи уже нас представляла, — сделала я акцент на «уже», будто повторение придаёт вес встрече.

Он лениво скользнул по мне взглядом.

— Помню. А у вас всегда на завтрак красное сухое, или сегодня вы «нарядились» специально для меня?

Я специально рассмеялась так звонко, как только могла. Это было абсолютно по-женски, с той самой ноткой, которая правильно действует на мужчин.

— Да. А если вы нальёте ещё у себя в кабинете, обещаю вам незабываемую беседу. И славу на все две оставшиеся стены. Мик Закариас — второй по силе воин Разведкорпуса.

— Лучше бы первый, — хмыкнул он. — Если бы не этот коротышка…

Он оглянулся, и я инстинктивно тоже. Леви не было. Странно. Стало чуть легче... или, наоборот, чуть тревожнее внутри.

Потом Мик кивнул и пошёл первым. Я бросила взгляд на Инге, которая исполнила что-то вроде победного танца, вызвав у меня улыбку, и пошла за ним. В его кабинете пахло хвоей и металлом, а воздух был плотным. Каменные стены, распахнутое окно. На подоконнике — бутылка и два стакана. На стене — карта. На столе — пустота.

Он налил мне половину бокала, а себе — ещё меньше. Красное, терпкое, с осадком. Такое же, каким угощала Ханджи. И какое бы никогда не налил Леви.

— За тех, кого мы больше не встретим, — сказала я.

— За тех, кого мы не забыли, — ответил он.

Мы выпили. Я медленно, не отрывая взгляда от его лица, поставила бокал, а потом закинула ногу на ногу в кресле перед его столом.

— Я говорила с Нанабой. Она сказала, что вы храните вещи мёртвых. Что вы не делаете лишнего. Что у вас нюх лучше, чем у любой собаки. Что вы помните каждого. И что вас боятся за то, что рубите правду с плеча.

Он едва усмехнулся, но не пошевелился. Даже глаза не сузились. Только чуть сильнее сжал пальцами ножку бокала.

— Нанаба не врёт. Подтверждаю всё, что она сказала — можете писать в своей газетёнке.

— С Инге Хёсс я тоже говорила. Про Руту.

А вот теперь он напрягся.

— Она сказала, что вы сидели с ней в кабинете полтора часа. Что после этого Рута больше не пыталась вытащить сестру. Только отдала ей свой браслет. А вы стали носить платок. Белый. С инициалами.

— Вы пришли за историей? Покопаться в чужом грязном белье? — его голос стал жёстче.

— Да. А ещё за правдой. Я хочу услышать от вас. Была ли она вам близка?

Он отвёл взгляд. Между нами повисло неловкое и долгое молчание, но потом он его тихо нарушил:

— Она однажды сказала: «Ты не человек. Ты — как пёс. Но, может, это даже лучше. Потому что ты не предашь». Потом дотронулась до лица, — он коснулся своей щеки так, словно трогал воспоминание. — И добавила: у меня глаза — как у тех, кто никак не может найти спокойствие. Дом.

Мик отпил и поставил бокал на стол. Я записывала, стараясь делать это максимально тихо, даже так, чтобы карандаш не слишком громко царапал бумагу. Мне было известно: в такие минуты самое главное — не спугнуть.

— Мы познакомились с Рутой в лагере для беженцев, — выдохнула я. — Она спасла мне жизнь. Рута умела спасать других, но не смогла спасти себя.

Мик снова сделал глоток.

— Так вот откуда ваш интерес. Мир тесен. Когда она пришла вырывать сестру из моих «медвежьих хищных лапищ», — Мик тепло усмехнулся, а я поняла, точнее узнала в этой фразе ту бойкую Руту. — Я сперва подумал, что она сумасшедшая. Как вы.

Я вскинула брови и еле сдержала смех.

— Потом понял: она такая, потому что любит. Не хочет смерти сестры. И я убедил её доверить мне то, что было у неё самым дорогим. Как видите, обещания я не нарушил. Во всяком случае пока что...

— Так вы её… любили?

— Я запомнил запах её кожи, — сказал он. — Конечно, Инге не знала, что мы встречались. Не в штабе и не в лагере. Я часто приезжал в Трост — официально к Пиксису, а неофициально… мы знали места, где нас никто не найдёт.

Я спросила, можно ли закурить. Он кивнул.

— А потом она перестала приходить. В Гарнизоне рассказали о вспышке лихорадки в восточном лагере. И я всё понял.

Мне нечего было ему сказать. Точнее как? Я могла бы выдать целый репортаж с места тех событий, облечь всё в метафоры, вывести жирный заголовок. Но всё это казалось дешевле даже той бумаги, на которой выходили в газете мои заметки.

Я спросила лишь одно:

— Вы были там? Когда её сжигали?

Он не сразу ответил. Я чувствовала, что ему неприятно, возможно, даже больно. Но такая уж у меня профессия... Мик повернулся к окну. Снаружи щёлкнули тросы УПМ, кто-то выругался, старший офицер крикнул в ответ.

— Нет. Узнал слишком поздно, — сказал Закариас.

Сука. Внутри у меня всё сжалось. Но я решила признаться:

— В тот день я сидела на крыше. Вливала в себя хер знает какую выпивку и смотрела, как чёрный дым поднимается в небо от её костра.

Мик открыл верхний ящик и положил передо мной платок. Белый. С инициалами R. H. Мы встретились взглядами — и всё стало ясно. Ответ я получила.

— Ладно, теперь мой вопрос, — сказал он.

— Валяйте. Мы уже почти родственники, — я откинулась в кресле и сделала глоток.

Он рассмеялся, но взгляд стал подозрительно прямым.

— Вы правда с ним спите?

— С кем?

— С Леви.

Я рассмеялась, но не смогла за этим скрыть своей правды. Слишком уже эти четыре буквы в имени собственном трогали меня за живое.

— Вам Ханджи сказала?

— У неё мало что задерживается, — он усмехнулся.

— А если да? — я приподняла бровь. — Вас это тревожит?

Он чуть склонил голову.

— Нет. Просто… тогда я вас лучше понимаю.

— В каком смысле?

— Вы тоже забыли, где ваш дом.

Вино обожгло горло, и горькая волна буквально вскружила мне голову. Кабинет стал тесным и очень тихим. Я поёрзала в кресле, прикрыла глаза и сказала:

— Спасибо, старший офицер Закариас. И спасибо Руте, что даже с того света она помогает таким, как мы, искать дорогу домой.

Он не ответил. Только налил нам ещё. Но вино уже не пахло алкоголем. Оно пахло прошлым. И, как ни странно, наше с ним прошлое пересекалось.

Мне тут же стало понятно, что у командира Закариаса тоже есть сердце. Каждый из них троих — Леви, Ханджи, Мик — хранил свою боль. Каждый отказался от чего-то своего ради того, чтобы спасать остальных. Эти трое действительно готовы отдать свои сердца ради того, чтобы у таких, как Рута, был шанс на мечту.

Я знала, что напишу о них. Знала, что после этих материалов ни один напыщенный хер в столице не посмеет ущемлять Разведкорпус. Народ этого просто не позволит. Меня осенило: вот как можно посеять в сердцах протест — не голимой пропагандой, а сочувствием. Просто показать людям, что их любимцев из Разведкорпуса обижают. А дальше толпа сама всё сделает. И если мне снова придётся быть спичкой — я готова. Похуй. Просто теперь я знаю, за кого впрягаюсь. И вуаля. Молодец, Джой.

Я вышла из кабинета Мика Закариаса с неоднозначным чувством. Во-первых, у меня ещё не уложился в голове сам факт: моя знакомая Рута, оказывается, была в отношениях с офицером Разведки. Я уже говорила, что этот остров полон сюрпризов. Так и получилось. Во-вторых, в душе зрели странные чувства к Мику. Он оказался не таким уж и засранцем. Его сердце тоже покрыто коркой, которая разрослась на открытой ране.

Я шла к своей комнате: нужно было собрать вещи, попрощаться с Ханджи и отдать ключи Эрвину. И ещё — хоть что-то сказать капитану… Сердце неприятно щемило. Я знала, что мы скоро увидимся — меня так или иначе снова пригонят сюда писать репортаж о вылазке через неделю.

И вот, немного погодя, вещи были собраны. Я застелила постель, привела комнату в порядок и отправилась сначала к Ханджи. Она быстро впустила меня, и мы обнялись.

— Я буду скучать, Радость, — прошептала она куда-то в шею.

— И ты туда же?

— Да, Леви стал таким мягким. Сегодня на совещании даже почти не обзывался, — она улыбалась.

— И это я всего лишь два дня провела рядом с ним. Представь, что будет, если мы проведём вместе всю жизнь? — я разжала объятия. — Ханджи, можно я оставлю ключ у тебя? Передашь Эрвину? Не хочу его отвлекать.

— Без проблем. До встречи через неделю!

Я улыбнулась и покинула её комнату.

Теперь — Леви.

И вот снова знакомая дверь. Пальцы замерли на ручке. Я постучала, но в ответ мне была только тишина. Ещё раз — снова она. Что ж, отчаянные времена требуют отчаянных мер. Я толкнула дверь, и она поддалась. Леви, видимо, кабинет не запирает.

Всё было на своих местах. Запах чая и белого мускуса — мой любимый запах чистоты — летал по комнате. Но Леви здесь не было. Я посмотрела на магнолию на подоконнике и вспомнила, что не рассказала ему, как за ней ухаживать. Оставив вещи у двери, я подошла к столу, провела пальцами по краю, кончиками дотронулась до перьевой ручки, до кипы бумаг. Во мне снова заиграла нежность. Мне было приятно знать, что он просто есть. Живёт здесь, дышит, работает в этом кабинете.

Я достала блокнот и карандаш — от греха, чтобы не трогать лишний раз его вещи — и написала записку:

«Капитан Леви,

Жаль расставаться, но мне пора возвращаться в Трост. Грустно, что я тебя не застала.

Магнолию нужно поливать раз в три дня, без фанатизма; вода должна быть отстоянной. Не ставь её на сквозняк, под прямой свет и не тревожь — она этого не любит. Впрочем, как и ты.

Кстати, меня распрашивал ваш старший офицер Закариас. Прямо с порога. Вино, намёки на нас с тобой. Не волнуйся — я выдержала.

И если Петра будет что-то спрашивать — всё отрицай.

До скорой встречи. Ухожу с твоим запахом на ладонях. Береги магнолию, кружку и себя. Хотя третье — вряд ли послушаешь.

Дж.

P.S. Да, мне тоже неприятно, что «Леви» и «расставание» стоят в одном предложении».

Я ещё раз перечитала письмо. Получилось вроде бы сдержанно, как я и хотела. Не хотела я только одного — уходить. Но Гром, конь Густава, давно уже ждал. И явно тоже хотел поскорее вернуться в гарнизонные конюшни.

Дверь кабинета Леви тихо щёлкнула за моей спиной. Я спустилась в конюшню, поблагодарила разведчиков за помощь, закрепила сумку и проверила стремя. На всякий случай. Вдруг конь опять понесётся и я с него свалюсь.

Ворота штаба Разведкорпуса мне открыли. Я забралась на Грома и уже готова была трогаться, но нутро вынудило бросить последний взгляд на окно капитана. Там горел свет. Я знала, что он читает моё письмо. Прямо сейчас читает.

А значит — думает обо мне.