Часть 16. Зик и Леви: как ужиться вдвоём в голове Джой (2/2)

— Листов десять, думаю. Если можно. Хочу сегодня поймать ещё Мика Закариаса.

Он отсчитал нужное количество, положил на край стола. Я докурила, раздавила окурок об подоконник и двинулась к нему.

— А что мне будет за то, что я брошу курить?

— Продлишь себе жизнь, — спокойно ответил он.

Чем ближе я подходила, тем сильнее накатывало знакомое, нестерпимое желание — уткнуться ему в шею, под ключицу, раствориться в том коротком, почти невозможном покое, который случался теперь только с ним. В который раз я шла к нему медленно, но внутри всё билось в темпе сердца, бегущего по лезвию.

Мои пальцы сами устремились к краю рубашки — вытащили из-под ремня, из брюк, потянули вверх. Пуговицы щёлкали одна за другой. Вот тебе моя голая правда, капитан: я хотела, чтобы он был во мне снова. Прямо сейчас.

— У тебя найдётся пять минут на перерыв?

Он поднял взгляд.

— По-твоему, меня хватит только на пять минут? — сказал он негромко, глядя мне прямо в глаза, а не на то, как я медленно оголяла грудь.

Рубашка была уже полностью расстёгнута. Я сняла её и небрежно швырнула в сторону. Потом, не отрывая взгляда, расстегнула и стянула брюки. Они глухо рухнули возле его стола. Обувь тоже слетела в два движения. И вот я стояла перед ним — в одном белье. Тело и та, кто в нём живёт, которых он пока ещё не выбрал. Для меня же снова оказалось проще сбежать в секс, чем выдерживать то, что клокотало внутри. Но тело кричало о другом — о желании быть с ним. Снова здесь и сейчас.

Он подошёл медленно, словно боялся не меня, а самой близости. Суровый капитан Леви в эти мгновения менялся до неузнаваемости. Шёл неуверенно, совсем не так, как обычно рассекает по коридорам штаба. И в этом приближении я чувствовала ещё кое-что, от чего желание только росло: Леви не собирался просто отыметь меня. Он всерьёз думал о том, что чувствую я.

По телу то и дело пробегали мурашки, а в голове разрасталась буря. Я стояла и ждала, чувствуя, как всё внутри тянется к нему. И этот его взгляд… будто я была всем, что у него есть. Он наклонился, и я ощутила его губы — мягкие, чуть шершавые, с привкусом чая и пыли бумаги. Потом поднял меня: крепкие ладони легли под бёдра, осторожные, но уверенные. Я обвила его ногами, и движение оказалось до боли знакомым — после того, что мы вытворяли вчера в душевой.

Он понёс меня к кровати. К той самой, которую вчера мы обходили стороной. К той, что он никогда не расправлял. Я усмехнулась:

— Ну вот и настал наш первый скучный секс в кровати. Поздравляю!

Он прищурился — поймал мой вызов, в котором сквозила тень сарказма.

— Не спеши с выводами.

Он поставил меня на пол, взял за руку и без слов развернул лицом к стене. Шероховатый холод камня упирался в лоб, а за спиной становилось жутко жарко и запредельно близко. Его дыхание ложилось в затылок, ладони — на лопатки. Он поцеловал их. Потом медленно, неторопливым движением расстегнул лиф. Его пальцы скользнули ниже. Я чувствовала, как он снимает с меня трусы — будто освобождает от последней преграды между мной и собой.

Я прогнулась, упираясь в стену. Он отодвинул меня ровно настолько, чтобы войти. Двигался так нежно, будто всё это происходило в первый раз. В тот миг я поняла — нет, нихера, я знала: нам обоим не хотелось отлипать друг от друга. И это снова было не про любовь. Это был способ справиться с той невозможностью чувств, которая вспыхивала каждый раз, стоило нам оказаться в радиусе поражения друг друга. Секс оставался единственным способом прожить это, вытащить наружу, ничего не обещая. Просто два взрослых человека — усталых, заёбанных, едва умеющих держать за руку — решали быть здесь и сейчас.

Я позволяла Леви снова и снова загонять в меня свой член, лишь бы он был ещё ближе. Ещё глубже. Да хоть до стенки желудка — похер. Только бы он не заканчивался... Этот грёбанный момент.

Но потом он вышел, провёл по плечу и шее. Затем хрипло сказал:

— Ни тебе, ни мне. Пойдём. Добавим немного «скучного секса».

Он повёл меня к кровати. Я легла на спину, он лёг сверху и снова вошёл. Потом отстранился, поднял мои ноги себе на плечи. Я чувствовала себя открытой, уязвимой, разоблачённой до самой личности Джой Уитакер, чью настоящую фамилию, ровно как и биографию, Леви никогда не узнает.

Капитан смотрел в мои глаза, я — в его. Мы не говорили ни слова, возможно просто решили не загрязнять пространство вокруг нас бессмысленным шумом. Мы оба давно разучились чувствовать себя в безопасности, но сейчас делали вид, что помним, каково это. Мои пальцы вцепились в простыню, его — в мои бёдра. Он задыхался, потом шептал что-то бессвязное прямо в ухо. Дыхание стало рваным. А потом всё закончилось.

Некоторое время мы лежали так: он на мне, а я боялась вдохнуть лишний раз, словно любое движение могло его спугнуть. Только общее дыхание. Его пальцы скользили по моей груди — осторожно, почти недоверчиво, будто проверяли, не исчезла ли я.

Нет, малыш. Я всё ещё здесь. Я не исчезла.

— Можно я попишу у тебя? — прошептала я, уставившись в потолок.

Он не ответил. Лишь поцеловал в висок. Как будто сказал без слов: могла бы даже не спрашивать. И я осталась.

Мы оба привели себя в порядок. Я хотела было предложить Леви помочь заправить его кровать, но он спокойно ответил, что справится сам. Кровать — место, где обычно отдыхают, или трахаются, а он держал её как запретную территорию. Моё треклятое любопытство снова взяло верх, и я полезла к нему в душу с новыми вопросами.

— Кровать — для тех, кто чувствует себя в безопасности, — Леви поднял взгляд, сбивая подушки ладонями. — А я не чувствую.

Он пожал плечами, но сделал это как-то совсем буднично, словно только что не вывалил самое обнажённое из всех своих признаний. И я поняла: Леви — это солдат, выживший там, где потеря бдительности равно смерти. Его тело натренировано быть настраже, его мозг —всегда в состоянии повышенной готовности. Уж не знаю, как он до сих не сошёл с ума от тревоги или не спился. Привилегия лечь в постель и поверить, что всё хорошо — не для Леви Аккермана.

— И как же ты спишь? — спросила я, искренне не понимая, как можно жить без этой маленькой передышки.

— В кресле. За столом, — он говорил просто. — Обычно хватает. Часа два, иногда четыре.

Я кивнула, но внутри что-то сжалось, точно от холода. Этот человек знал боль, одиночество и усталость, но понятия не имел, что такое утреннее тепло, как приятно выспаться и что новый день не обязательно хочет тебя убить. Да, я сама редко вспоминала, что у жизни есть опция «спокойствие», но это не отменяло правды: сердце глухо пропустило удар. И вдруг мне смертельно захотелось подарить ему покой — хоть бы на пару часов, хоть на одно утро, хоть бы даже вырвать у этого мира несколько часов тишины только для него.

Ещё одна странность — это сам порыв. Когда в последний раз я делала что-то хорошее для другого? Не для дела, не по долгу, не ради одобрения. Просто — чтобы кому-то стало лучше. Не вспомню, но такого не было ни с Зиком, ни даже с Моди. Дети — не в счёт. Мы с ними в одной лодке, да и я не могу себе позволить не быть для них сильной. Забота здесь — это способ выжить. Особенно с моей Энни.

Но я ничего не сказала. Пока что. Просто привычно открыла окно — выпустить запах секса — и закурила. Взяла наброски и чистые листы, щедро отданные мне капитаном. Мельком окинула взглядом кабинет, полки — и нашла нужную книгу. Твёрдую, увесистую, идеально подходящую в качестве подложки.

— Леви, прости. Можно я возьму вон ту? Чтобы писать, — это прозвучало так, будто мы не в штабе, а за семейным ужином, и я прошу передать соль.

— Бери, — отозвался он, не отрываясь от бумаг, а затем снова исчез в работе.

Я встала, прошлась по комнате с дымящейся сигаретой в пальцах. Леви прищурился, даже немного театрально кашлянул. Не громко, но так, что всё стало ясно. Я остановилась, выдохнула.

— Я обещаю тебе, — голос мой звучал тихо, но уверенно, — Попробую бросить. Или хотя бы курить меньше. Или хотя бы не при тебе.

И я верила в то, что говорила. Правда. Мне не хотелось, чтобы рядом со мной ему было тяжело. А потом вдруг поймала себя на мысли: не слишком ли часто я стала о нём думать? Или это просто… нормальное желание заботиться? О человеке, на которого тебе, мать его, действительно не плевать?

Я вернулась к окну, села на подоконник и почувствовала, как где-то под рёбрами поднимается странное ощущение. Это было не привычное — ни страсть, ни страх — а текст: слова о нём, о его взгляде и руках, о его словах и пережитом, о его длиной, сложной истории. Я хотела дописать её красиво и громко, доказать всем, что у него есть сердце — живое, горячее и невероятно большое.

Текст про Ханджи был готов ещё ночью. Я переключилась на историю о ней, когда закончила первый черновик о Леви. Ханджи же должна была выйти не просто героем, не просто другом и верным соратником, а человеком, сделавшим свой выбор. Человеком, который остался верен себе. Её ум был непредсказуем — как молния, как алхимия. Я пыталась передать это: её подход к науке, её мягкость в разговорах и её жёсткость, когда речь шла о правде, которую именно ей предстояло найти.

Мика мне только предстояло разложить по полочкам со слов Нанабы. В нём жила грубая нежность, запах металла, засохшая кровь на воротнике и какой-то детский ужас за всем этим, о котором никто бы не подумал. Вот таким я видела Мика Закариаса. Но чего-то в его истории точно не хватало. Это мне ещё предстояло выяснить и всё-таки вытащить второго по силе солдата Разведкорпуса на честный тет-а-тет разговор.

А вот с Леви… было тяжелее. Капитан не был сложнее, он просто был ближе ко мне. Отсюда я иногда теряла присущую журналисту объективность. Ну, вы и так это видите в моих воспоминаниях.

Я знала: женщины будут читать между строк. Будут искать шанс. Если он не с кем-то — значит, можно. Сердце свободно, значит, позволено дотронуться. Но они не увидят главного: почему оно свободно. Он отдал своё сердце человечеству, чтобы другие могли жить. Мечтать. Спать спокойно в своих постелях.

Я не отрывалась от бумаги. Писала и писала, пока чернила в перьевой ручке не кончились. Спина затекла и ныла так, будто мне не двадцать с лишним, а под шестьдесят. Не самое удобное место я выбрала за затяжной писанины. Я крутилась, выгибалась, словно искала угол, в котором перестанет болеть сама жизнь во мне.

— Может, пересядешь в кресло? — вдруг сказал Леви, мне даже на секунду показалось, что в его фразе проскользнул огонёк заботы.

Я скосила взгляд на кресла у камина.

— Там темновато, — буркнула я. — Да и вообще, это место для другого. Там надо греться у огня, пить чай… Чай, Леви. Слышишь? Не вино. И держаться за руки.

Он чуть повернул голову:

— Это намёк на то, как ты хочешь провести вечер?

— А ты бы так хотел? — спросила я, раньше чем испугалась собственного вопроса. Если уж у меня появилась навязчивая идея подарить ему хоть капельку покоя — почему бы не попробовать? Кто знает, сколько у нас осталось до следующей вылазки… до той, из которой он может не вернуться.

Капитан помолчал, затем почти себе под нос сказал:

— Я так никогда не делал.

Чирк. Я затянулась сигаретой, будто набиралась храбрости, а не дыма в лёгкие.

— Тогда, Леви Аккерман, я приглашаю тебя на свидание.

Он вскинул брови:

— Свидание?

— Угу. Ты вообще когда-нибудь был на них?

— Нет.

— Ну, это такая активность, когда двое людей, которым либо не плевать друг на друга, либо наоборот, встречаются, едят, пьют, болтают. Те, кто влюблены, — счастливы, делают глупости, танцуют, смотрят на звёзды, целуются. А те, кто используют, — жрут, пьют, а потом грязно трахаются, чтобы хоть чем-то забить отвращение внутри.

Он не моргнул. Только сказал:

— Получается, я был.

— Да? И давно?

Он посмотрел прямо, абсолютно спокойно:

— Вчера. С тобой.

Я не отступила. Мне нравилось вести его туда, куда он обычно не идёт: к ответам, которых он избегает.

— М-м. Мы были из тех, кто целовались под звёздами, или из тех, кто грязно трахался?

Он приподнял уголок губ, скорее даже почти усмехнулся.

— Думаю, первый вариант.

— Тогда, Леви Аккерман, — сказала я, стряхивая пепел в окно, — Я приглашаю тебя на второе свидание.

Он наклонил голову:

— Здесь?

— Здесь. С меня — сюрприз. С тебя — чай и камин.

— Сегодня вечером?

— Угу.

Он кивнул:

— Согласен.

Я победно подняла руки над головой, как чемпион после очередной спортивной гонки.

— Дорогие зрители, вы только что стали свидетелями редчайшего события. Хищник по имени Леви Аккерман, не спящий даже по ночам, не знающий отдыха, не знающий… — я взглянула на него и смолкла.

Он поднял бровь, ожидая моей следующей реплики. Я улыбнулась, затянулась и выдохнула в окно:

— …не знающий, что его можно затащить на свидание без угроз, шантажа и уговоров. Просто чаем. И правильным тоном голоса.

Он бросил на меня взгляд из-под чёлки — недоверчивый, но с едва заметной усмешкой. Та, что исчезнет, если ты моргнёшь.

— Угрозы, шантаж и уговоры… — повторил он медленно. — Могла бы просто сказать «чай». Сэкономила бы себе сигарету и двадцать минут.

Я победно улыбнулась. Внутри поднялся трепет: тёплый, почти детский, как перед днём рождения. В нормальных семьях со счастливыми детьми. Мне вдруг до абсурдного захотелось, чтобы вечер настал скорее. Чтобы заваривался чай, потрескивал камин. И чтобы кто-то, кому я правда не безразлична, просто сидел рядом. Я никогда бы не подумала, что однажды мне захочется чая больше, чем вина. Захочется простого и человеческого быть рядом, может едва ощутимо коснуться его руки. Не потрахаться, не попрыгать на члене, а именно ощутить притяжение и желание знать о человеке всё, может даже чуть-чуть пустить его в своё сердце.

— Садись за мой стол. Мне нужно к Эрвину, уточнить детали по вылазке, — Леви поднялся и чуть отодвинул для меня свое кресло. — Только нихрена тут не трогай, Джой. И не вздумай использовать моё доверие в своих журналистских аферах и подковёрных играх.

«Не в бровь, а в глаз, капитан», — хмыкнула я про себя, но вслух сказала только:

— Спасибо. Обещаю ничего не трогать.

Я подошла, села. Он задержался за моей спиной, стоял, как тень, мне даже стало немного не по себе. Смотрел, не дотронулась ли я до чего-то лишнего, не нарушила ли его безмолвный порядок. Лишь когда убедился, что всё останется на своих местах, направился к выходу.

— Капитан?

Он обернулся и вопросительно посмотрел на меня.

— У тебя есть конверты?

Он закатил глаза и чуть откинул голову, будто просил небеса о терпении.

— Верхний ящик, — уже взявшись за ручку двери, он приоткрыл её, но задержался, глядя на меня через плечо. — Только аккуратнее, Джой.