Часть 16. Зик и Леви: как ужиться вдвоём в голове Джой (1/2)

— Устала, солдат?

Я дёрнулась так, как будто врезалась нервом о дверной косяк. От боли свело скулы. Это были не воспоминания и не мысль. Это был голос, поднявшийся прямо из глубины моего подсознания. Зик Йегер. Мне снился сон, отдающий тошнотой.

— Бессмысленно притворяться. Ты же знаешь, всё это — игра. Новая форма лжи. Ты хотела в пекло — и что теперь? Нашла себе парнишку с выжженной душой и решила, что тебя спасли? Ты проиграла, Джой. Уже проиграла.

Я прикусила губу до крови. Хотелось выдрать его голос из себя — пальцами, ногтями, плоскогубцами, да, сука, чем угодно! Хоть ржавым скальпелем вырезать, и плевать, что потом подхвачу столбняк.

— Я собрал тебя по кускам. Ты помнишь, Джой? Помнишь, как пахла моя кожа, когда впервые вырубилась у меня на плече? Я ведь даже убил ради тебя — чтобы ты могла жить спокойней. Чтобы те ублюдки, которые изнасиловали тебя, больше никогда не возвращались из памяти. И что теперь?

Вспышка памяти: жар его тела, сигаретный дым, бетонные стены марлийской квартиры, его ладонь на затылке. Не нежная — властная, собственическая. Там тоже была я, только другая, чужая для себя здешней, настоящей.

— Это я дал тебе цель. Это я дал тебе смысл жить дальше, Джой. Без меня ты просто дерьмо на улице. И ты это знаешь.

Я зажмурилась. Пальцы тряслись, дыхание сбилось. Он прав. Конечно, он прав. Чертовски! Но всё равно — пошёл он. Настоящий Зик так бы не сказал. Настоящего Зика здесь нет. Его. Здесь. Нет.

Я дёрнулась так резко, что свело шею. Оказалось, что ваша покорная слуга вырубилась прямо за столом и даже не поняла, как. Повезло, что не воткнулась глазом в карандаш.

Мне опять снился Зик. Вторую ночь подряд я торчу в штабе Разведкорпуса, и вторую ночь он сидит у меня в башке, как температура в теле, которую невозможно сбить ни одним жаропонижающим. Я знала, что это не какая-то мистика, а моя долбаная травма привязанности и та вина, что не даёт мне покоя за то, что я сделала. Зик был для меня всем: он действительно спас, дал силы жить дальше, и я почти уверена, что он любил меня — просто любил так, как умел. Он был моим якорем, и теперь у меня оставалось только два пути: либо цепь порвётся, либо снова потянет меня на дно.

Я скучала по нему. Это правда. Но Джой Уитакер начинает обретать крылья. Крылья свободы. А будущее невозможно, если хвататься за прошлое.

Жить вообще страшнее, чем умирать. Жить — значит чувствовать всё: и боль, и радость, и ненависть. Важно проживать каждую грёбаную эмоцию, даже если ты не понимаешь, зачем она тебе в конкретный момент. Этому я и учусь на Парадизе. И вот вам ещё один занятный факт: я хочу, чтобы Зик тоже был счастлив. Хотя душа этого человека даже для меня была темнее самой безлунной ночи.

Пальцы машинально скользнули по губам — сухим, потрескавшимся, будто после затяжной пьянки. Мысль билась одна: я изменила Зику. Пусть сейчас он всего лишь паразитирующий голос у меня в мозгу — я выбрала другого.

Когда липкая пелена сна наконец отпустила, я умылась ледяной водой и натянула чужие вещи — те, что дала мне Ханджи. Ткань пахла ею: дымом, кожей и какой-то странной мягкой химией. Запах, который убаюкивает. Но я всё равно отметила про себя: пора забрать своё шмотьё из прачечной. Мне не стыдно ходить в чужом, просто уже хотелось снова вернуть себе себя.

Когда я спустилась в столовую, там было шумно. Хотя скорее даже весело, на свой изломанный лад. Солдаты ели, болтали, кто-то ржал, кто-то ругался так, что даже у меня уши в трубочку сворачивались. И всё это с тем ощущением, что смеются они потому, что завтра может уже не быть завтрака. В этом было что-то странно романтичное, живое и до дрожи страшное. Передовой отряд этого ебаного острова. Другой атмосферы в столовой и быть не могло.

Я почувствовала на себе взгляды разведчиков: по мне скользили прямо, колюче и местами даже прожигающе. Но не в первый раз. Я уже даже привыкла. Они смотрели на меня не как на солдата, но и не как на гражданскую. Я зависла где-то между формой военного и мирной жизнью. Но, если говорить честно, то мне хотелось уже вслух бросить: расслабьтесь, на моей родине шанс сдохнуть ещё выше. У нас это почти профессия. Я, мать его, элитный марлийский боец. Получше некоторых из вас. Но, увы, просто кивала и мило улыбалась.

— Джой Харт? — окликнула меня девушка. Почти моего роста, короткие светлые волосы, а взгляд острый, как хорошо заточенный нож. — Меня зовут Нанаба. Командор Эрвин сообщил, что вы здесь по важному делу. Он велел содействовать вам, если возникнут вопросы.

— Очень приятно, Нанаба, — я кивнула. — Вопросов немного. Разве что один: где достать чай и что-нибудь поесть?

Она даже бровью не дёрнула, но в её глазах я прочитала жалость и разочарование во мне.

— Там, на раздаче. Солдаты помогут.

Она уже развернулась, чтобы уйти, но я её окликнула:

— Нанаба… вы ведь знакомы с Миком Закариасом?

— Да, конечно, — она повернулась ко мне.

— Тогда, может, расскажете о нём за завтраком? — я сама от себя этого не ожидала, да ещё и сказала это с улыбкой. Но настроение и правда было… странно хорошее.

Наверное, это Леви так на меня влиял. Хотя, может, и не он, а его член. Не зря же говорят: хорошо оттраханная женщина — счастливая женщина. Ладно, я не пытаюсь обесценить то, что между нами случилось. Просто… я всё ещё не до конца понимаю, что это было. А когда не понимаешь — проще спрятаться за привычным сарказмом.

Нанаба чуть заметно улыбнулась:

— Буду за тем столом.

Я взяла кружку чая и что-то, отдалённо напоминающее кашу. Не худшая жратва в моей жизни, особенно после лагеря беженцев в Тросте.

Поставила кружку на стол, кашу рядом и села напротив. Нанаба уже ждала: спина прямая, руки сцеплены, будто докладывает невидимому начальству. Я отметила, что в её спокойствии не было холода. Только дисциплина, усталость и что-то похожее на уважение. Или, может, просто честность. А может она так маскировала жалость ко мне, как к недовоенному человеку.

— Итак, кто он — Мик Закариас? Как давно здесь?

Нанаба сперва посмотрела в окно, потом — прямо на меня. Она говорила медленно, даже без слов-паразитов, что так часто проскальзывали у меня самой.

— Мик родился в центральной части Стены Роза. Он из семьи военных. Отец в Гарнизоне, мать в снабжении. У него, говорят, не было детства в обычном смысле. Слишком рано научился армейскому делу.

— О, это, похоже, тут особый талант, — усмехнулась я.

Она кивнула.

— Мик не болтает лишнего. С самого детства казался странным ровесникам. Про него даже думали, что у него с головой беда. А он потом спас мальчишку: лошадь понесла, все оцепенели, а он среагировал за секунду. С тех пор никто не сомневался и не допускал о нём плохих мыслей.

— А его нюх? Это правда или байка? — вспомнила про этот факт, который случайно услышала вчера на тренировочной площадке разведчиков.

— Нет, — она впервые чуть заметно улыбнулась. — Он действительно так чувствует людей. Можно сказать, что даже запоминает их.

Я уставилась в кашу. В мутной жиже отражалась какая-то тень — может, лицо, может, сон, может, он. Мик. Тот, которого я ещё не знала.

— Вы его уважаете?

— Да. Но и, сказать по правде, немного боюсь. Хотя он не страшный, — Нанаба легко улыбнулась во второй раз. — Просто рядом с ним всегда всё просто и правдиво. Даже, если вокруг полный пиздец.

Я сделала глоток чая. Обожглась, но демонстративно не поморщилась.

— А что он делает, когда не нюхает людей и не спасает новобранцев?

— Обдумывает свои ошибки. Вспоминает имена тех, кто уже не будет заниматься на тренировочной площадке штаба, — она уставилась в стол. — Он хранит личные вещи мёртвых. Несколько раз… я видела его, когда он оставался один: сидит тихо, в руках жетон или старый платок. Он никогда не забывает тех, кто ушёл. Ни одного. Старшие офицеры, особенно те, кто с виду может тебя проглотить целиком, на деле очень сентиментальны. Вот даже взять капитана Леви...

— Этот тоже хранит вещи мёртвых?

— Нашивки. Верно. Они оба несут в себе память всех погибших.

Я поджала губу в очередной раз получив подтверждение о том, что Леви — живее некоторых живых. Ровно как и Мик. А потом продолжила:

— Значит, Мик святой мученик?

— Нет. Совсем нет. Ругается как сапожник, пьёт так, что я сама лично прятала вино от него. Он просто человек, который знает цену каждой смерти.

Я кивнула.

— Спасибо, Нанаба. Думаю, я с ним встречусь. Только попросите сначала его меня не нюхать. Сегодня от меня несёт чужой формой, мужским потом и, наверное, сексом. Будет неловко.

Нанаба едва заметно улыбнулась в третий раз.

— Он поймёт.

— Надеюсь, не всё.

Мы закончили завтрак. Я попрощалась с Нанабой — она что-то ещё говорила мне в спину, но я уже не слушала. В теле оставалось странное послевкусие: будто под кожей поселилась дрожь, похожая на лёгкую температуру. Не болезнь — похмелье от близости. И даже рабочий разговор не излечил моё сознание.

Я свернула в коридор прачечной, на ходу стянула волосы в небрежный пучок. Вещи пахли порошком — чуждо, не так, как я привыкла. Забрав их, направилась к Ханджи. У неё было кое-что, что давало мне формальный повод снова зайти к капитану.

Оказавшись у её двери, я постучала.

— Входите! — за дверью раздался голос, полный электричества, которого на Парадизе не было. Увидев меня, Ханджи едва не подпрыгнула. — Радость пришла в мой кабинет!

Она обняла меня — пахла пылью, старой бумагой и чем-то химическим, а потом внимательно посмотрела на моё лицо.

— Оу, у тебя на щеках румянец, на губах лёгкая улыбка, а пахнешь ты… сексом.

Я не ответила, только усмехнулась. Ханджи взвизгнула, как будто джекпот сорвала.

— Так понимаю, интервью с Леви прошло удачно?

— Угу. Дважды.

— Дважды? Ха! Хотя неудивительно… У него же годами никого не было. Ну, до тебя.

Я вскинула бровь от удивления. Это ж каким надо быть изувером в самообладании — пару лет не трахаться, а потом, когда наконец случается, не разорвать партнёра на части и не сожрать его целиком в этой близости. Но обсуждать с Ханджи, как капитан входит в меня и как я позволяю ему это делать, мне не хотелось. Это наше. И ни чьё больше.

— Ханджи, я отдаю твои вещи. Спасибо, что выручила.

— Обращайся. Тебе — всегда. Не забудь кружку Леви, она на столе, — она махнула рукой, роясь в стопке книг.

— Как раз хотела её забрать.

— Он, кстати, заходил с утра… но, кажется, нарочно не стал её брать. Ну ты понимаешь, да? Беги. К своей любви.

— Ханджи… это не люб…

— Бла-бла-бла. Всё с вами уже и так понятно. Буду молиться, чтобы вы быстрее дошли до этого сами. Быстрее, чем один из вас умрёт, — она хихикнула, и в этом было что-то удивительно нежное, почти материнское. — А теперь извини, мне нужно готовиться к миссии. Эрвин сказал — через неделю.

— Стоп. Что? Неделя? Этого не было в планах. Мне же придётся писать материал об итогах... — я шумно выдохнула. Не забывайте, что у меня в Тросте и другие обязательства.

— Сюрприз! Всё, Джой, иди. Мне правда нужно подготовить документы. Снова будем ловить титана. Ты же любишь неожиданности?

Я промолчала. Дверь захлопнулась за моей спиной с тревожно-маниакальным щелчком — будто само здание знало, что ждёт разведчиков. Новая миссия. Значит, мне придётся приехать снова. И очень скоро.

Я осталась стоять перед кабинетом Ханджи. В руках — кружка Леви. Тёплая, будто он только что держал её пальцами. Потом пошла к себе. Хотела забрать наброски — всё, что уже было выведено в чистовик, всё, что осталось от ночи. Бумага закончилась, а мне до одури захотелось дописать те истории. Про Леви и Ханджи. Про этот ёбаный остров. Про его армию.

Где находится кабинет Леви я знала наизусть. Тело вело само. Я застыла у двери, глядя на металлическую ручку так, словно от неё зависела моя жизнь. Потом постучала. Увереннее, чем могла себе позволить в тот момент.

— Доброе утро, капитан! — улыбка всплыла автоматически.

— Доброе утро, Радость.

— Только радости тебе сейчас и не хватало? — я всё ещё держала улыбку. Он же ответил почти незаметным движением губ. Как будто между нами ничего вчера не было.

— Принесла твою кружку. Хотела сказать спасибо.

— Если хочешь, оставь себе. Я куплю новую.

— Это ещё один твой подарок мне?

— Если хочешь, считай так.

Он не отрывался от рапортов, взгляд упрямо застрял в бумагах, но я всё равно чувствовала его — телом. В плечах капитана пряталась мягкость, в дыхании — неловкость. Будто он заново учился быть рядом с кем-то. Со мной.

Я достала сигарету, подошла к окну и устроилась на подоконнике. Холодный откос давил в спину, воздух тянулся вязкой пеленой. Леви поднял на меня тот самый взгляд, по которому сразу ясно — тебе пизда:

— Ты не думала бросить курить? Это дерьмо тебя убивает.

— Медленный суицид — всего лишь одна из форм ненависти к себе. Саморазрушение иногда бывает чертовски красивым.

— Как и одиночество.

— Это уже твой способ умирать медленно.

Он качнул головой.

— Теперь уже нет.

Мы одновременно повернулись друг к другу. В его глазах было то, что словами не описать. То, от чего внутри всё сжимается. Наверное, это было желание того, чтобы я осталась с ним.

— У тебя есть бумага? — спросила я. — В комнате кончилась. А я почти закончила историю о… тебе.

Он отложил рапорт, открыл ящик и, не поднимая взгляда, спросил:

— Сколько?