Часть 15. Секс, нож и честность: как Леви Аккерман доказал, что у него есть сердце (1/2)

Обратно мы шли друг к другу ближе, чем могли бы себе позволить парой часов ранее. Как будто стена между нами, выстроенная из осторожности и служебных оговорок, дала трещину и осыпалась. Воздух между нами был плотным, тёплым, его можно было резать ножом, и в нём уже не помещалось та дистанция, к которой мы привыкли.

Леви заговорил первым, каждое его слово поднималось из глубины души.

— Фарлан и Изабель… — он сделал паузу. — Погибли во время операции. Я… плохо помню. Эрвин сказал, что нашёл меня рядом с телом десятиметрового титана-девианта. Я порубил его на кусочки. В одиночку.

Я остановилась, а он продолжал идти. Лишь через несколько шагов обернулся. Его взгляд упал вниз, и я не заметила в нём ни жалкой слабости, ни стыда за откровенность. Там жили воспоминания: тупые, как ржавые лезвия, режущие и болезненные. И вина — тяжёлая, неподъёмная, которую мог нести только он один. Я знала, что её не смыть ни подвигами, ни заслугами, ни кровью десятков титанов. И, к сожалению, Леви Аккерман тоже это знал.

Я не была уверена, имею ли право, но протянула руку и коснулась его ладони. Просто — ладонь в ладонь. Это не было жалостью, я лишь хотела вернуть его обратно, сюда, к себе. Он слегка сжал мои пальцы в ответ.

До штаба мы дошли молча. Я сказала, что буду жить в офицерской комнате — Эрвин разрешил. В тот момент он снова едва улыбнулся.

— Один этаж. Мы будем, — он замялся. — ...рядом.

Я кивнула так, будто это ничего не значит. Ну да, конечно, не значит.

— До завтра, капитан Аккерман.

— До завтра, Джой Харт, — усмехнулся он.

— Что? Тебя моя фамилия смешит?

— Хм. Просто… твоя фамилия звучит так, будто она чужая. Не подходит тебе.

Он развернулся и ушёл, оставив меня в пустом коридоре в ступоре и растерянности. Он что, блядь, сраный экстрасенс? Знает, что я ношу чужое имя? Нет. Не может знать. А в груди кольнуло. Мне хотелось побежать за ним, выложить всю правду, пока не стало слишком поздно, пока ещё можно всё отыграть, возможно, даже спасти его.

Нет. Он бы нахер убил меня на месте. Да и класть на меня, но подставить под удар детей я не могла... А значит — игра продолжается.

В комнате я выдохнула. Но что это, чёрт возьми, такое было? Не уверена, что помню, но чувство слишком похоже на счастье. Я провела рукой по губам, вспоминая поцелуй. В тот миг, на стене, забылось всё: Зик, миссия, шпионаж, выученная холодность и придуманные мной правила игры. Насрать. Боже, как же было насрать. Весь мой мир сузился до одного человека.

Я стянула штаны и рубашку Ханджи, чувствуя, как ткань медленно соскальзывает, оставляя на коже тонкие следы — память о чужом тепле. Натянула футболку, которую прихватила на всякий случай из дома, взяла чистое бельё и обмотала полотенце поверх бёдер. В таком амплуа я вышла искать душевую. Да-да, Джой Уитакер снова ходит по штабу Разведкорпуса в крайне неподобающем виде. Но теперь к босым ногам и полураздетому образу добавились лунный свет на плечах и тёплый привкус эндорфинов во рту.

На этаже было тихо и пусто. Я шла по холодному каменному полу, ощущая его шероховатость и ровное дыхание ночи. Когда спустилась на этаж ниже, двое разведчиков едва не поперхнулись чаем — я, наверное, выглядела как приведение или чей-то оживший эротический сон.

— Добрый вечер, — бросила я, проходя мимо. Голову специально немного задрала вверх и достала из себя самую милую улыбку. Согласитесь, внимание — это всегда приятно. Или у меня просто хорошее настроение.

Ребята промолчали, только проводили взглядом — так смотрят люди, вдруг вспомнившие, что женщина — это не только боевая единица, но и обаяние, и пара стройных ног, мелькнувших в тусклом свете коридора.

Я потянула на себя первую попавшуюся дверь и, к своей радости, оказалась в душевой. Комната была пустой, с ровными рядами серой плитки и влажным полом, на котором ещё держалось тепло. Воздух, насыщенный паром, обволакивал так плотно, что в нём угадывалась чужая уязвимость. Я сразу подумала, что эти стены видели много слёз. Больше, кроме как им, свою слабость показывать здесь некому.

Закрыв за собой дверь, я прижалась к ней спиной, позволяя себе первый за вечер настоящий выдох. На мгновение Джой Уитакер или Джой А-не-похер-ли перестала быть а-ля журналисткой, шпионкой, Радостью — и осталась только Джой.

Вода падала тяжёлыми струями, но была горячей, что та ещё роскошь на этом блядском острове. Я сбросила немногочисленную одежду, и все детали, что требовали осмысления, остались за пределами кафельных стен.

Я встала под воду. Горячие капли текли по спине, по груди, по бёдрам — смывали всё. Я намылилась быстро, скорее даже машинально. Так, как делают все солдаты в казармах. Нечего светить своей задницей перед чужими людьми. Ну, это моё мнение. Вы то можете светить чем угодно и перед кем угодно.

Когда я смывала мыло с тела, то услышала как скрипнула дверь. Я замерла, но только на миг. Внутри всё дёрнулось от стыда, но потом, успокоившись, выдохнула. У меня нет стыда, — так я всегда думала. Мне миллион раз приходилось мыться с целой толпой девчонок — как в училище, так и на фронте. Поэтому стыд остался где-то там.

Но когда я услышала этот голос, внутри всё сжалось.

— Это мужская душевая.

Я застыла. Пульс поднялся к горлу, в ушах загудела кровь. Я знала, чей это голос. С первой, сука, интонации, знала.

— Вот я и увидел тебя без одежды, — сказал Леви спокойно, почти сдержанно. — Красивая… спина.

Пиздец.

Я вам там наплела, что у меня нет стыда? Забудьте. Забудьте нахрен. Щёки загорелись, будто я хлебнула кипятка. Он был первым после Зика, кто видел меня такой: без одежды, без малейшего шанса на спасение от собственного позора.

Да, всего пару часов назад я сама предложила ему переспать, но я не думала, что судьба настолько быстро подбросит нам такой шанс. А сейчас мы оба прекрасно понимали, чем это может закончиться. Я — точно. Пути назад уже не было. И, как только стыд отступил, внизу живота отозвалось глухим, настойчивым пульсом.

Я выглянула из-за перегородки — и едва не прикусила язык. Как бы вам его описать? Тело Леви Аккермана было не из пресловутого мрамора, как любят писать в бульварных романах, а из дисциплины: каждая мышца выточена годами тренировок, боёв и выносливости. Грудь, ровная и сухая; живот с жёстким рельефом; ключицы, за которыми тянется линия шеи; плечи, будто созданные, чтобы держать весь этот грёбанный мир. Позвоночник — как карта дорог, пройденных на пределе человеческих возможностей, но возможности капитана Леви всегда были выше человеческих.

Ниже я не смотрела.

— Может… ты выйдешь? — выдохнула я, срываясь на сип. Последняя попытка сделать хоть что-то, чтобы отыграть всё назад.

— Это мужская душевая, — повторил он сухо. — Так что выйти должна ты.

Я издала странный звук — что-то между нервным смешком, каплей отчаяния и лёгкой истерикой. Всё во мне готовилось сдаться. Рука уже перекрыла воду, а взгляд искал полотенце. И тут...только я хотела объявить капитуляцию, как Леви резко двинулся ко мне. Его ладонь обхватила сначала мое запястье, а вторая — талию, и в следующее мгновение я уже стояла в его кабинке: спиной к холодной плитке, лицом к нему. Между нами не осталось ничего — даже воздух растворился, оставив лишь жар воды, тепло тел и тяжёлый, неотрывный взгляд.

Леви Аккерман смотрел на меня иначе, чем мужчины привыкли смотреть на женщин, и совсем не так, как те ублюдки из подворотни, для которых ты — всего лишь добыча на один раз. В его взгляде не было ни желания сломать, ни стремления подчинить. Он искал согласие — разрешение приблизиться. И я вдруг поняла, что не в силах отвести глаз, не в силах сопротивляться, поэтому — шагнула первой и поцеловала его. Страх жёг изнутри: мысль о том, что он может отвернуться, не отпускала. Я коснулась его губ неуверенно, скорее как задают вопрос, чем как совершают важнейший поступок.

Постепенно поцелуй становился всё настойчивее, сильнее и глубже, и вместе с этим из меня вырывался тихий стон, похожий на невольное признание. Его ладони обхватывали мою талию, а мои пальцы тонули в его волосах, цепляясь, вплетаясь в каждое его движение. Я вдыхала его запах до головокружения: белый мускус, смешанный с мылом и чуть уловимым металлическим оттенком, который невозможно спутать ни с чем. Это был запах, который принадлежал только ему, и казалось, будто он никогда и не мог пахнуть иначе.

Леви на секунду отстранился, и наши глаза встретились в той короткой паузе, что длилась целую вечность.

— Подержись здесь, — хрипло сказал он, коснувшись трубы за моей спиной.

Я послушалась, ухватилась и за холодный металл, и за него самого. Он поднял меня легко, словно моё тело было легче того чувства между нами, и я обвила его ногами.

— Надеюсь, ты меня не уронишь, — прошептала я, скользнув губами к его шее и посыпав её поцелуями, с каждым касанием впиваясь чуть жаднее, но всё равно бережно.

Он задержал дыхание на вдохе, как будто сдерживал в себе что-то куда сильнее желания, и пальцы его вцепились в мою талию ещё крепче.

— Последнее, чего я хочу, — это чтобы ты разбилась, — сказал капитан с тяжёлой клятвенной серьёзностью.

— И, надеюсь, сюда никто не зайдёт, — я всё ещё смотрела ему в глаза без шанса на свободу от их внимательного взгляда.

— В это время — очень вряд ли, — он коротко поцеловал меня. — Не знаю, как тебе, а мне уже всё равно.

Я улыбнулась так, словно именно этот ответ и ждала. Всё происходило так естественно. Казалось, что его ладони знали каждую линию моего тела задолго до этой секунды, задолго до того, как мы обменялись словами, взглядами и осторожным прикосновением на том балконе в Митрасе.

Я сжимала трубу над головой так крепко, словно вцепилась не в кусок железа, а в последний шанс удержаться в этой зыбкой реальности, где всё спасение заключалось в нём, в Леви. Его взгляд не был похотливым или равнодушным, он смотрел так, будто проверял — осталась ли я здесь, в его руках, не испугалась ли, не захочу ли вдруг отшатнуться назад, пока ещё можно что-то изменить.

Но я не захотела ничего менять. Не дрогнула и не усомнилась даже на миг, напротив — внутри нарастала уверенность, что именно этого я ждала, именно к этой грани шла, и ни за что не поверну назад. И плевать я хотела на то, что там осталось в остальном мире.

Он вошёл в меня резко, без грёбаных прелюдий там. Я вцепилась в его плечо ногтями так, что остались следы. Это было грубо, невыносимо — и дело вовсе не в том, что он причинял мне боль, а в том, что я сама давно забыла, каково это — быть с кем-то без этого вечного саркастического «мне похуй» в стиле Джой Уитакер и без попыток затрахать поглубже ощущение пустоты внутри.

Леви замер, мгновенно уловив мой спазм и рваное дыхание.

— Тебе больно? — спросил он негромко.

Я шумно выдохнула, зажмурившись, потому что слова застряли в горле, язык слипался от жара, и вместо ответа вырвалось только хриплое, кривое:

— У меня там всё заросло. Мхом, паутиной… как на чердаке, куда уже лет десять никто не поднимался.

Он усмехнулся тихо, с оттенком горечи, но в этом сквозила тёплая насмешка.

— Я удивлён, что у тебя вообще кто-то был, да ещё и добровольно. С твоим-то характером, — пробормотал капитан.

И начал двигаться, медленно, с какой-то пугающей внимательностью, словно ощущал каждый миллиметр моего тела лучше, чем я сама. Его пальцы оставались на моих бёдрах, удерживая на той грани, где я могла раствориться и при этом не упасть. С каждым толчком мне казалось, что он будто восстанавливал во мне что-то сломанное, будил то, что я давно похоронила под привычкой к одиночеству и созависимостью. Леви Аккерман заполнял меня не только телом, но и собой целиком — даже своей внутренней тишиной, которую всегда прятал за контролем и саркастической отстранённостью, но теперь отдавал себя целиком.

Я чувствовала, как внутри всё сжимается невыносимого напряжения. Моё дыхание сбивалось, и я задыхалась от того, насколько он был близко, насколько глубоко проникал, насколько полностью заполнял меня. Я вжималась в Леви сильнее, словно хотела стереть саму грань между кожей и кожей, между нашими телами, чтобы раствориться внутри него, в том единственном пространстве, где больше нет ни страха, ни одиночества.

Он ускорился, но ритм оставался безупречным, будто каждая его мышца знала своё место и своё время. А потом, с коротким, глухим выдохом, вошёл в меня до самого конца и остался там. Леви просто был внутри, ещё секунду, или две, или целую вечность — я не считала.

Потом, спустя те самые неподдающиеся счёту мгновения, он наконец выдохнул. Леви выпустил меня из рук так, как отпускают птицу от страха сломать крылья одним лишним прикосновением. Ещё раз плеснул на себя водой, смывая с кожи не только пот, но и всё то, что он никогда не назовёт вслух.

А потом он просто ушёл. И сделал это до смешного странно — молча. Нет, он не сбежал от последствий и нет, ему не нужны были аплодисменты за хороший трах. Капитан ушёл, и я думаю сделал это потому, что его тянет на дно тяжёлый груз. В нём слишком мало места для счастья, слишком мало права на лёгкость и ещё меньше пространства для кого-то рядом.

Я осталась стоять под струями воды, будто кто-то одним щелчком выключил весь остальной мир, оставив мне только этот шум, тёплый пар и дрожь, которая разливалась в ногах. Я не помню, чтобы ноги когда-либо дрожали после секса. Ни с кем. Никогда. А тут... Я прижалась лопатками к холодной плитке и не сразу смогла сообразить, где нахожусь, кто я сейчас и что, чёрт возьми, только что произошло.

По ноге медленно стекала вязкая белая струйка, как доказательство того, что Леви Аккерман был во мне.

Понемногу я пришла в себя. Выключила воду и вытерлась, натянула футболку на голое тело, накинула полотенце на талию и уже собиралась пойти в комнату — просто лечь, просто пережить, но внутри вдруг что-то разбилось.

— Ну уж нет. Вот уж нахрен нет, — вырвалось у меня вслух. И это уже было не остановить.

Я сгребла в охапку оставшиеся вещи, ступни шлёпали по полу мокро и зло, полотенце держалось на одном упрямстве, и, честно говоря — плевать. Хотите смотреть? Смотрите. Я была женщиной, с которой нельзя вот так взять и исчезнуть после такого.

Подойдя к его двери, я не стала стучать — распахнула её так, словно это был мой кабинет, моя территория. Словно я сама была Леви Аккерман, только без его чёртового жабо.

— Это что было?

Он сидел за столом абсолютно спокойно, как будто ничего не случилось. Как будто мы не стояли под душем десять минут назад, не касались друг друга, не дышали одним ритмом, пока всё вокруг переставало существовать.

— Зайди и закрой дверь, — сказал он низко, даже холодно, с той привычной отстранённостью, но что-то в голосе всё равно дрогнуло, тонко и почти незаметно.

Я послушалась, потому что в нём всегда было такое, что не оставляло выбора и заставляло подчиниться.

— Что именно ты не поняла? — произнёс Леви, даже не поднимая глаз. — Как ошиблась дверью душевой… или как держалась за трубу?

Меня накрыл не стыд, а злость. Вода всё ещё стекала с волос, капала по шее, пробираясь под ворот футболки. Я бросила вещи у двери и резко пошла к нему, почти протянула руку, чтобы ткнуть пальцем в его грудь — вымытую, железную, молчаливую. Но он встал из-за стола и поднял нож, лежавший рядом с перьевой ручкой. Я застыла, а внутри что-то щёлкнуло. Мне стало страшно.

— Сядь, — произнёс он спокойно и повёл ножом в сторону, меняясь со мной местами так, чтобы теперь я оказалась у стола.

Вариантов было немного. Я залезла на стол, ноги свесились вниз, и холод дерева встретился с кожей. Его взгляд оставался сосредоточенным. Он подошёл ближе, и одним движением снял с меня полотенце. Оно мягко скользнуло на спинку его стула, оставив меня открытой под его вниманием.

— Ложись, — сказал он низко.

Я легла скорее на автомате, просто потому, что доверие оказалось сильнее. Он осторожно задрал мне футболку. Его ладонь сначала коснулась ключицы, потом задержалась на груди, опустилась ниже к животу и дальше. А потом он провёл по тем же линиям лезвием ножа — плашмя, аккуратно, без единой мысли о том, чтобы навредить. Только прохлада, только сталь, скользящая по коже, как поцелуй холода, который лишь слегка обжигает.

— Тебе не страшно?

— Нет, — ответила я сразу. Потому что это был он, а не кто-то другой.