Часть 15. Секс, нож и честность: как Леви Аккерман доказал, что у него есть сердце (2/2)

Леви вонзил нож в стол рядом с моей головой, дерево загудело от удара.

— А так?

Я подняла взгляд и встретилась с его глазами.

— Не страшно, — прошептала я, но голос дрогнул.

Он наклонился, его губы едва коснулись моих. Потом опустился ниже: поцелуи ложились на кожу так тихо, будто это был ветер. Шея. Ключица. Впадинка между грудей. Соски. Живот. Ещё ниже.

Каждый его поцелуй заставлял моё тело содрогаться от нежности, на которую я никогда бы и не подумала, что он способен. Да никто бы не подумал, если бы не знал. Об этой его невозможной деликатности.

— А теперь тебе страшно? — прошептал он, не поднимая головы.

— Угу, — хрипло выдохнула я и закрыла глаза.

Он медленно раздвинул мои бёдра, словно открывал что-то запретное, но в то же время бесконечно желанное. Его язык коснулся меня мягко, как будто он не просто делал это, а изучал или искал ответ.

Я откликнулась всем телом сразу. Он работал языком тонко, вынося меня за пределы мыслей, туда, где оставалось только ощущение. Его пальцы крепко держали мои бёдра, а дыхание оставалось ровным, но я чувствовала, как оно становится всё жарче и ближе, сливаясь с моим.

Когда он поднял голову, я увидела, как его глаза потемнели — от желания, тяжёлого и глубокого.

— Ты… что, уже снова готов? — прошептала я, чувствуя, как моя ладонь скользнула к нему и коснулась. Он был твёрдым. Снова.

Леви не ответил. Он быстро разделся снова, а затем вошёл в меня медленно, в этот раз осторожно — так, будто понимал: сейчас мне нужно совсем другое. Капитан чувствовал, как мои пальцы цепляются за край стола, как я подаюсь навстречу, как губы шепчут почти беззвучно: «да, вот так, не останавливайся». И он двигался именно так — не спеша, но настойчиво, вписываясь в мой ритм точнее, чем я тут пытаюсь вам описать.

Он двигался глубоко и ровно, не стремился скорее кончить, а хотел остаться внутри, прожить момент до конца, и вместе со мной. Его грудь касалась моей, горячая и влажная, пахнущая мылом, потом и чем-то удивительно домашним. Теперь этот запах принадлежал только ему, и ни одному другому мужчине в моей жизни.

— Посмотри на меня, — прошептал он в уголок моего рта.

Я открыла глаза — и он был рядом, прямо надо мной. Ни защиты, ни привычной маски, только взгляд. Мы оба проваливались всё дальше друг в друга. Он смотрел так, будто я была единственным местом, где можно остановиться и не бояться, единственной точкой, где его мир не рушился. Наконец-то он нашёл меня. Или я — его.

Моё тело — тёплое, принимающее, живое, подстраивалось под его ритм и двигалось ему навстречу. Пальцы Леви скользнули по моему бедру, потом ниже, туда, где жар становился нестерпимым, и он ласкал меня сразу в двух точках — внутри и снаружи, доводя до стонов, которые я уже забила сдерживать.

Капитан не торопился, его дыхание стало тише, чем обычно, почти неслышным, и в этой тишине было столько нежности, что она казалась невозможной. Его лицо находилось так близко, что я ощущала лёгкую щекотку от его ресниц, когда он моргал. Между каждым толчком Леви Аккерман целовал меня — в шею, в висок, в грудь — по очереди, легко, будто оставлял на коже незримые метки: «я был здесь».

Я гладила его спину вдоль позвоночника, словно искала дорогу обратно — к себе, к тому человеку, которого всё время теряла из виду. Пальцы вонзались в его бёдра, я тонула в изгибе его шеи, цеплялась за него так, как цепляются за единственное, что лучше умереть, чем потерять. Я не хотела говорить, не хотела разрушать это редкое молчание, в котором он двигался во мне так бережно, что казалось: способен исцелить. Вот, чёрт, от чего угодно.

— Ты… ты ведь реальный, да? — прошептала я, запинаясь. — Это не может быть выдумкой.

Он не ответил сразу, лишь замедлил движения. Потом взял мою ладонь и прижал к своей груди — туда, где сердце било ритм, почти в унисон с моим.

— Я не знаю, кто из нас выдумка, — тихо сказал он. — Но ты подо мной — значит, это реально. А если и сон… тогда пусть не кончается.

Дыхание сбивалось у нас обоих. Я чуть приподнялась и обняла его крепче. И снова зашептала.

Он понял.

Леви чуть ускорился, но всё же контролировал и себя, и меня сразу, чувствуя каждый мой нерв, каждую дрожь. Я снова подходила к краю, после которого уже невозможно быть прежней. Грудь вздымалась, живот дрожал, ноги сильнее обвили его, и всё внутри сжималось в пульсирующей готовности, в полном растворении в нём.

Я кончила первой — только судорогой, только резким вдохом и взглядом прямо в его глаза, в которых ещё держалось всё сразу: нежность, боль, страх, забота. А потом, немного позже, — он. Вошёл глубже, до конца, медленно, как будто хотел достать до самой сердцевины. И остался там, сжал меня в объятиях — уже не из страсти, а из того тихого желания быть рядом, когда всё кончилось.

Мы лежали на столе, всё ещё переплетённые, горячие, слипшиеся в одно целое, до невыносимой настоящести. Он не отстранился сразу: только коснулся носом моей щеки — едва ощутимо, словно благодарил. Я тоже ничего не сказала, просто гладила его волосы и ловила дыхание.

И именно в этот момент мне стало по-настоящему страшно, потому что я знала: такая близость никогда не проходит бесследно.

Чуть позже он отстранился. На секунду мне даже показалось, что в нём всё ещё оставалась та последняя пульсация внутри меня, будто он никак не мог решиться отпустить. Потом всё же поднялся, взял моё полотенце со спинки стула, намочил его в умывальнике — таком же, как у Ханджи, — и молча подал мне.

Я вытерлась между ног, и в этой простой механике ощущала последствия нашей странной, но на удивление чистой близости. Странной — потому что настоящей. Непривычной. Невыносимо честной.

Когда всё было закончено, я подобрала с пола трусы и пачку сигарет — они валялись у двери вместе с вещами, которые я туда швырнула, — и устроилась на подоконнике. Закурила. Сладкий дым мягко обволакивал лёгкие. Любопытно, что с Зиком я всегда старалась вдыхать глубже, чтобы хоть чем-то заткнуть пустоту внутри. А с Леви, наоборот, хотелось выдыхать, потому что внутри оказалось слишком много, и я не знала, куда это девать.

Капитан оделся и занял привычное для него место за столом. Я же сидела в одной футболке и трусах, вытянув голые ноги вдоль холодного подоконника. Фильтр медленно тлел между пальцами. Леви молча смотрел на меня так, будто уже принял решение, о котором мне предстояло узнать.

— Почему нож? — спросила я сипло, тихим голосом, после затяжки, после всего.

Он встал из-за стола и подошёл ближе, не ответил сразу. Его пальцы легли на моё плечо, скользнули по коже.

— Это была… проверка.

— Очередная? — я усмехнулась, глядя в окно. — Как с боязнью высоты или со сладким? Проверяешь, чего я боюсь больше — смерти или близости?

Он посмотрел на меня. Скулы напряглись.

— Да.

— И..?

— Твоя реакция сказала за тебя, — тихо произнёс он и провёл костяшками пальцев по моей ключице. — Смерти ты не боишься. Но близость пугает. Впрочем… как и меня.

Я молчала долго, пока дыхание не выровнялось. Потом выдохнула:

— Мог же просто спросить. Зачем спектакль? — но злиться на него я так и не смогла. Злоба будто испарилась, растворилась в воздухе. — Поэтому ты меня избегал?

Он медленно кивнул.

— Будем считать, что ты сдала тест.

— Тогда и ты, капитан.

Леви чуть усмехнулся, сел на противоположном конце подоконника, осторожно взял мои ноги и уложил их к себе на колени. Его ладони были тёплыми, пальцы обхватили мои лодыжки и задержались там, будто он пытался заземлить меня своим прикосновением, потом капитан отбивал тихий ритм, а я смотрела в окно — в тёмное небо — искала звёзды.

Не знаю, сколько прошло времени в этом молчании, но Леви его нарушил совершенно неожиданной фразой:

— Джой, нам нужно быть осторожными.

— В каком смысле? — я снова затянулась. — А, ясно. Ты думаешь, мы произведём на свет что-то вооружённое до зубов и напичканное сарказмом? Не бойся. Об этом уже позаботились.

В горле застряло что-то острое — то ли гнев, то ли отчаяние, то ли блядские воспоминания девятилетней давности.

— Что значит «позаботились»? Кто?

Я посмотрела на него так, как бездомный щенок смотрит на ребёнка, который вроде бы готов приютить, но никак не решится.

— Меня изнасиловали, — вот так, почти буднично, слова соскользнули с губ. Я уселась плотнее в оконный косяк, подтянула колени, обняла их. Сигарету сжала так сильно, что табак внутри хрустнул.

— Мне было тринадцать. Я возвращалась домой. Самый обычный вечер после… школьных занятий, — я намеренно смешивала правду с ложью, ту, что не вызовет у Леви лишних вопросов. — Всё шло как всегда. Район — ублюдочный. Там, как сейчас помню, пахло мокрым камнем, ссаниной и перегаром. До дома оставалось каких-то два квартала. Два сраных квартала, Леви…

Я коротко затянулась. Леви не сводил глаз. И мне впервые не хотелось ничего скрывать перед ним. Даже эту боль. Никто её не понимал. Даже Моди, потому что её не насиловали четверо. Я подумала, что если Леви с каждым мёртвым хоронил и частичку себя, то в тот вечер умерла не часть Джой Уитакер, а целая половина.

— Один парень остановил меня, спросил, куда иду. Потом подошёл ещё один. А за спиной оказались ещё двое. Я пыталась вырваться. Даже вцепилась зубами в руку одному, так, что в рот хлынула его мерзкая кровь, — во мне закипала ненависть. Леви прищурился, наблюдая. — Они ударили меня, и я потеряла сознание. Очнулась уже голой, на сраной картонке в подворотне, пока один урод своим мерзким стручком тыкал в меня. Другой пытался засунуть хер в рот. Ещё они пихали в меня бутылку. И били. Били много раз…

Я затянулась. Капитан подвинулся ближе, но пока не касался. Он знал, что значит быть сломанным, прятать себя настоящего, но как помочь — не до конца понимал или не был уверен. Я тогда подумала, что Леви просто послушал своё сердце, которое, поверьте, у него есть. И оно, чёрт возьми, о-гром-но-е. Всё, как и говорила Ханджи.

Снова и снова я подносила сигарету к губам, пытаясь загнать дымом напирающие изнутри слёзы обратно в горло. Проглотила их, оставив растворяться где-то в животе. Мне нельзя плакать. Да я и не умею.

— Когда очнулась, на мне не было ничего. Вся внутренняя поверхность бёдер была в крови и засохшей конче. Когда поняла, что это… пыталась стереть руками. Хотела вырвать это дерьмо из себя.

Леви всё так же неподвижно слушал.

— Я дошла до дома Моди. Это моя подруга, которая…. в общем, не важно. Она меня отмыла, но кровь всё не останавливалась. Я потеряла сознание, и Моди побежала за врачом. Тот сказал, что меня разорвали так, что даже сравнения не подобрать. Представляешь, Леви? Я — и не могу найти саркастичное слово. Зашивала меня какая-то милая тётушка, пожалела и добавила: детей, скорее всего, не будет. И вот уже почти десять лет ничего не произошло. И вряд ли произойдёт.

Я замолчала. Глядела на сигарету так, словно это была последняя. Тревога поднималась: кончится — и ночью в штабе негде достать новую пачку. Смотрела и не знала, стоит ли тушить её, если всё остальное внутри давно погасло.

— Теперь понял, — сказал наконец капитан. — Почему ты себя хоронишь, — потом он вздохнул глубоко, с хрипотцой. — Я бы тоже.

Леви грубо притянул меня к себе. Я молчала.

— Если бы я знал тебя тогда… убил бы их ко всем херам.

— Да, знаю, — я вжалась в него как в спасательный жилет.

Он уткнулся мне губами в висок, а потом неожиданно продолжил:

— Джой, я не буду дарить цветы. Танцевать не умею. Домой не провожаю, — он искал мой взгляд. — Но я есть. Если хочешь — я рядом. Это всё, что могу предложить. Тебе этого хватит?

Он наклонился ближе, и я почувствовала его лоб у своей височной кости. Не поцелуй, не ласка. Просто: «я здесь». Как умел.

— Так ты будешь хоть немного счастлива?

Я посмотрела на него снизу вверх. Всё ещё дрожа, всё ещё с запахом прошлого на коже. И сказала тем самым тоном, в котором годами прятала чувства, страх и злость:

— По-любому, капитан.

***Я ушла к себе в комнату без особого желания. Не хотелось разжимать руки нашего молчания и принятых решений, но нужно было остаться наедине — и мне, и ему. Я знала, что утром мы снова пересечёмся: в столовой, у него в кабинете, в коридоре. Боже, как мне хотелось проводить с ним каждую секунду!

Конечно, это ещё не любовь. Пока нет. Но мы оба позволили себе больше, чем когда-либо. Я не искала объяснений, просто поддалась непреодолимой тяге к тому, чего раньше не знала: спокойствие, понимание, безопасность. И всё это — будто сложилось само собой.

Да, наш безумный секс был скорее способом сбросить напряжение, чем признанием Леви: «я выбрал тебя». Но это не было пустой физикой. Это — потребность оказаться внутри, как можно ближе к чему-то уже знакомому, а со временем — возможно, родному.

Стены комнаты давили на меня. Я то смотрела в потолок, то в камень на полу, то в окно. Луна будто дразнила своим светом: «вот я, ясная и понятная, а ты?».

А я встала и начала мерить комнату шагами. В висках билось его признание: «Я — это всё, что могу тебе предложить». Это не было любовью. Это была рука помощи, знак, что на него можно опереться. Шаг навстречу. А дальше — как будет.

Мысли роились, и единственный способ остановить этот хаос или хотя бы придать ему форму — писать. Я достала блокнот и перечитала каждое своё слово о Леви, его фразы. Он словно снова сидел рядом. Открыв стол, я нашла пачку чистых листов — совсем немного, но хватит, чтобы начать. Завтра поищу ещё, а пока… Историю Леви Аккермана должен узнать весь Парадиз. Я расскажу её всем. И пусть только кто-то попробует усомниться в том, что у капитана есть сердце.