Часть 13. Как капитан Аккерман избегает интервью (2/2)

— Были чувства, — наконец ответила она. — Но… я от них отказалась, сделала свой выбор и посвятила себя делу. Спасти человечество — звучит пафосно, да? А по факту — просто служу в разведке. Смотрю, как умирают лучшие в каждой вылазке, и понимаю: я уже не могу вложить любовь никуда, кроме как в отчёты. Ну, и может в эту грёбаную надежду.

Я курила молча. Её слова оседали в моей голове как туман в поле по утру. В них я узнавала себя.

— А кто ты? — вдруг спросила она. — Или просто притворяешься такой?

— Я? — усмешка сама тронула мои губы. — Эта броня… — я провела пальцем по щеке. — Вся в трещинах. Поэтому я курю, пью и трахаюсь. Правда, с последним уже больше года как не складывается.

— Почему? Полезное же дело, — Ханджи склонила голову, и я поняла, что она спрашивает не из праздного любопытства.

— Потому что мой парень — очень опасный человек. И он… — я замялась. — В общем, он теперь далеко.

— Понимаю… — сказала она и ничего больше не добавила. Наверное, решила, что он умер. Я не стала её разубеждать. Пусть думает, как хочет.

Мы выпили до дна первую бутылку. Я вытерла губы тыльной стороной ладони, а Ханджи уже ловко откупоривала вторую, будто у неё под кроватью целый винный погреб на случай моральной капитуляции. Мне сразу стало понятно: утро нас ждёт тяжёлое, если оно вообще настанет, потому что ложиться мы, похоже, не собирались.

— Иногда я думаю… — она провела пальцем по горлышку бутылки, будто вырисовывая контуры кого-то невидимого. — Как бы он выглядел.

— Кто? — я медленно подняла глаза.

— Мой ребёнок. Мальчик, наверное. Или девочка. С моими волосами, — усмехнулась она и приложила ладонь ко лбу, как будто отгоняла бред, — Кричал бы, наверное, как я. Разбрасывал всё подряд. И знал бы, как вскрыть титана, пока остальные в садике рисуют цветочки.

Я не засмеялась, потому что её чувства были мне знакомы. Ханджи не может иметь детей, потому что сделала выбор, а я не могла — потому что выбор сделали за меня. Мне была знакома её боль, которую носят не в сердце, а в животе. Как пустой сосуд, в который ничего уже не положишь.

— А потом его бы сожрали, — тихо сказала я. — Где-нибудь на вылазке...Или прямо за воротами, если снова рухнет стена.

Ханджи посмотрела на меня и медленно закивала.

— А ты бы хотела?

Я сделала глоток. Потом ещё. Потом закурила. Уже не знаю, сколько я выкурила сигарет, но останавливаться не планировала. Дым уходил в потолок, а мне просто хотелось оттянуть момент ответа.

— У меня нет выбора. Я не могу иметь детей. Да и… — я пожала плечами. — Я пустая, Ханджи. Как выгребная яма. Ни любви, ни прощения во мне нет. Только злость и зависимости. Так что, даже если бы и появился у меня ребёнок — я бы ничего не смогла ему дать. Ни-че-го-шень-ки.

Она молча поставила бокал, а потом вдруг коснулась моей руки, возможно, из жалости.

— Ты живая, Джой. Живее, чем половина этих истуканов в мундирах. Просто ты так обороняешься от мира вокруг себя. С одной стороны правильно, конечно. Слишком много зла вокруг. Ты боишься, что снова будет больно, — она откинулась на спинку стула и устало вздохнула, а потом вдруг воскликнула. — Я поняла! Этим ты мне напоминаешь Леви. И, наверное, он тоже видит в тебе родственную душу.

— Леви… — я повторила его имя, а потом сделала глоток. Будто пыталась переварить осознание того, насколько глубоко в него погружаюсь.

— У вас с ним много общего, — сказала она, и я замерла, ничего не отвечая. Мне было интересно, что следующее выдаст Ханджи. — У него есть сердце, Джой. Огромное и доброе, просто оно стало братской могилой. Сначала — его мать. Он был совсем ребёнком. Почти умер от голода в Подземном городе. Потом — его друзья. Девочка Изабель и мальчик Фарлан, которых он не успел спасти. А следом — каждый из тех, кого он хоронил в Разведкорпусе. Он клал их в землю. Одного за другим. И себя вместе с ними.

Я молчала. Но, чёрт возьми, мне хорошо было известно, как это: хоронить себя по частям.

— Он боится чувств, — продолжила Ханджи. — Боится, что если впустит кого-то снова, то обязательно потеряет. А потом уже не поднимется. Понимаешь?

Я кивнула едва заметно. Всё внутри было словно забинтовано. Мне было... жаль капитана.

— Мы говорили после твоей статьи, — сказала она. — Он считает, что в тебе есть… что-то.

У меня вырвался смешок. Хриплый, сорвавшийся с натянутой струны.

— Ханджи, да во мне нет ничего особенного. Я — сгусток злобы и задач, которые нужно добить по работе.

— Как и Леви.

— Я не уверена, что вообще умею любить.

— Как и Леви.

— Спорить с тобой бесполезно?

— Абсолютно бесполезно, — она широко улыбнулась. — Но знаешь, он стал другим после визита в Митрас. Почти загадочным. Как будто что-то сдвинулось.

Я закатила глаза.

— Только если ты всё же решишь закрутить с ним роман — не разбей ему сердце, пожалуйста. Наш капитан и так не сахар, но если его сломать — жить с ним станет просто невыносимо.

Я рассмеялась, но где-то в горле щекотало что-то солёное. «Не разбей сердце» — сказано так просто, а я ведь сама недавно в лагере говорила детям: не влюбляйтесь. Нам никак нельзя. Задача превыше всего. Ни дружба, ни чувства, ни желания — только Координата. Только цель. А теперь я вот сижу в штабе, пью с Ханджи вино и думаю, как бы самой не нарушить эти слова.

Поэтому я ей не ответила.

— Знаешь, что самое паршивое? — вдруг сказала она, наклоняясь ближе. — Я тебе завидую.

— Прости, что? — я едва выговорила. — Ты — сильная, Ханджи. Гораздо сильнее меня. Чему тут завидовать?

Она забрала из моей пачки сигарету, закурила, а потом хрипло рассмеялась.

— Ты охренеть как хочешь жить нормально. И будешь, я уверена. Даже если пока не знаешь, как это сделать.

***Ханджи была теплом. Не романтическим, как кто-то мог бы подумать, а человеческим. Тепло её колен через ткань, случайный локоть, задержавшийся у моего плеча дольше, чем нужно. Вино размывало границы моего тела, и я будто растворялась в этом ночном, пьяном покое. Впервые за долгое время мне не хотелось ни думать, ни бежать — лишь просто расслабиться.

Но, как известно, хер там был. Я уже почти спала, когда почувствовала — не звук или мысль, — а нарастающую тревогу, граничащую с панической атакой. Это был страх.

— Ты даже не скучаешь по мне?

Слова звучали в моей голове, каждое я слышала чётко, словно их владелец сидел прямо передо мной. Секунда-другая — и сон вернул меня обратно, в Марлию. Обстановка вокруг была той же, что в моей квартире в Либерио. Я сидела за столом, а напротив — Зик. Он был одет в привычную для его домашнего образа белую майку, очки покоились на переносице, а в пальцах тлела сигарета — атрибут, без которого Йегера невозможно было представить. Всё как всегда. Всё так, как помнило моё подсознание. Я инстинктивно потянулась за вином.

— Разве ты не скучаешь по тому, как я держал тебя за шею и говорил, что ты — моя?

Я выдохнула так, словно могла этим прогнать его призрак. Мне нечего было ему сказать.

— Ты снова пьёшь, Джой. Что на этот раз? Не справляешься с тем, что стоишь на грани предательства?

Сердце забилось, меня парализовало. Я только смотрела на него, не могла закричать и не могла проснуться. Мне стало ясно. Он знает. Знает про капитана. Тело не слушалось, будто его сковали невидимые цепи. В голове крутилась одна мысль: «Если бы я могла — вернулась бы. Если бы знала — не поехала бы в эту проклятую миссию на остров». Но кого я этим пыталась успокоить? Правильно — себя. Чувство неизгладимой вины уже залезло ко мне под кожу.

Я проснулась в чужой кровати. Первым, что почувствовала, был ужас, граничащий с паникой, вторым — сушняк. Голова гудела, язык прилип к нёбу, а тело категорически отказывалось вспоминать, как я сюда попала. Единственное, что знала наверняка, — рядом храпела Ханджи. В нижнем белье. У меня под боком. И у меня была только одна мысль: если мы переспали, мне нужно... нет, не нужно. Даже думать не смей, Джой.

— Ханджи, — я толкнула её локтем. — Ханджи, твою мать.

— Мммм? — протянула она, не открывая глаз.

— Где попить? Я сейчас высохну, если срочно не напьюсь.

— Кувшин, — промямлила она, тыкая пальцем куда-то в пространство комнаты. — А умывальник там в углу. Можешь туда же плеваться, если будет тошнить.

Я поднялась. Ощущения были такие, как после ночной вылазки под дождём без плаща: всё липкое, всё тянет кожу. Сбросив рубашку, я наклонилась над умывальником, намочила голову и лицо, потом провела ладонями под мышками, стирая соль, пот и похмелье. Затем выхлебала весь кувшин до дна и, неожиданно для себя, решила — принесу Ханджи новый. Неожиданный приступ доброты к собутыльнику.

Столовая напоминала ту, что в штабе Гарнизона: те же длинные скамьи, пар, клубящийся из кухни, утренний гул голосов, одинаково кислые лица. Но разница была во взглядах — человек десять уставились на меня так, будто я явилась на похороны в одном белье. Хотя именно так я и явилась. На мне болталась поношенная рубашка Ханджи, свою я надеть уже не могла, босые ноги, а белья как раз не имелось. В руке — кувшин, как у богини похмельного возмездия.

Поймав на себе эти взгляды, я выпрямилась и прошла с тем самым достоинством, которое надеваешь, оказавшись в неловкой ситуации, но оставаясь человеком не из робких.

— Где у вас тут воду взять? — спросила я у парней за одним из крайних к кухне столов. — Для майора Ханджи. У неё встреча с журналистом.

— Или с похмельем, — отозвался знакомый голос за спиной.

Я обернулась.

— Капитан, — выдохнула я. Он стоял у прохода между столами — ровный, спокойный, как будто уже час ждал, пока я закончу свой утренний спектакль с кувшином. — Это вы, — добавила я, на всякий случай. Вдруг он забыл.

— А это вы, Радость, — ответил он сухо, но взгляд задержался на мне чуть дольше.

Наверное, из-за рубашки Ханджи — не застёгнутой до конца и пахнущей ею и мной вперемешку. Я не отвела глаз, лишь скользнула коротким взглядом на кружку в его руках. Чай в ней пах восьмичасовым сном, которого у меня не было.

— Можно? — я кивнула на кружку.

Он замешкался: посмотрел на тонкие струйки пара, поднимавшиеся вверх, а затем молча протянул кружку мне. Его пальцы были чуть прохладны, мои же дрожали в похмельном треморе. Я сделала глоток, стараясь не отрывать взгляда от Леви, будто пила не чай, а его внимание. В это же время по залу столовой разливался полушёпот, но и мне, и Аккерману было всё равно.

— Спасибо, капитан, — я направилась к выходу с особым достоинством, неся в одной руке кувшин для Ханджи, а в другой — его кружку.

— Джой, — он окликнул меня низко и глухо, почти как команду.

Я обернулась, откинув движением головы прядь со лба.

— М-м?

— Зайдёте ко мне? Сегодня. Или завтра. Когда будете… менее заняты.

— Передумали меня избегать?

— Ханджи проболталась? — он чуть усмехнулся, но тут же вернулся к сухому тону. — И да, я не в восторге от вашей пьянки. Вы в военном штабе, а не в притоне.

— Ещё бы она не проболталась. Три бутылки в нас вошли, как вода в сухую землю. А насчёт пьянки...вам не похрен?

Гул в столовой стал громче, но я продолжала его игнорировать. Леви прищурился, сложив руки на груди, однако в его глазах блестело что-то даже игривое.

— Похрен, — он усмехнулся. — Но воздух вокруг вас такой, что топор повесить можно.

Я улыбнулась, не зная, заметил ли он мой внутренний трепет. В глубине меня плескалась дрожь, расползавшаяся от солнечного сплетения ниже — туда, где начиналась жажда другого рода.

— Зайду, — сказала я, сделав глоток чая. Горячая жидкость царапнула горло. — Если не передумаете.

— Не передумаю.

И он ушёл. А я осталась посреди столовой — босая, с кувшином в одной руке и его кружкой в другой, в висках бил пульс, пальцы дрожали, между бёдрами — тоже. Солдаты Разведкорпуса ещё долго будут обсуждать эту сцену, шушукаясь в коридорах и во дворе. А мне, чёрт возьми, снова захотелось воды.

И его. Капитана Леви Аккермана.