Часть 12. Место преступления: тело. Фрагмент из дела Джой (2/2)

Удар — в скулу, со смачным хрустом. Я почувствовала, как что-то поддалось под костяшками. Второй — ногой, под дых. Он согнулся, как дохлая жаба, зажал живот, захрипел, выплюнул слюну вперемешку с соплями. Я чувствовала, как в теле просыпается мышечная память. Моё тело ещё помнило, как уничтожать таких вот придурков собственными активами.

— Ещё вопросы? — я подняла пистолет, навела на оставшихся. Ладонь не дрожала. Взгляд — как игла.

Те сразу засуетились. Шарили по карманам, трясли сумки, вынимали какие-то бумажки и мелочь дрожащими пальцами. Один уронил кошелёк, едва не расплакался.

— На землю, — процедила я. — Всё. Быстрее.

Они подчинялись. Как школьники, которых застукали за дрочкой. Только это была дрочка на насилие. И я сломала им всю эрекцию.

— Всё? — я оглядела кучу. Монеты, даже браслет с чьим-то именем. — Отлично.

Медленно выдохнула. Навела ствол по очереди — на каждого. Заставила прочувствовать, что значит быть беззащитными.

— А теперь слушайте сюда, говна куски. Если ещё хоть раз вам взбредёт в бошку сунуть свои грязные отростки в беззащитную девочку — вспомните меня. Представьте, как я вырезаю вам яйца, заворачиваю в лепёшку и заставляю сожрать. Поняли?

Они молчали. Только ловили воздух ртами, как рыбы без мозгов.

— Мы… мы…

— Мы, мы… мямли херовы. Съебались отсюда!

Они сорвались с места так быстро, что один потерял башмак и не вернулся за ним. И правильно сделал, потому что я бы стреляла. Прямо в жопу. В правую положопицу. Чётко. Чтобы запомнил — каждой, сука, мышцей.

Я собрала чужие деньги. Мне не было жалко. Я уже знала, кому они нужнее.

Вино в бутылке было почти горячим, я сделала пару глотков. Горло обожгло. Отлично. Пусть горит — я не сахар, не растаю.

Мой путь лежал до приюта в старой части Троста. Там пахло сиротами: затаённой болью, мочой, хлебом, которого не хватает, и детскими руками, вцепившимися в жизнь так, будто у них её кто-то украл. Было уже совсем поздно. Ночь пахла пылью, горячим камнем и чужими снами. Но я всё равно постучала.

Дверь открыл старичок — сторож. В сандалях, с облупленной кружкой в руке и мутным взглядом, в котором, несмотря на возраст, ещё теплилось что-то человеческое. Он прищурился, присмотрелся.

— Чего вам, барышня?

— Добрый вечер, — кивнула я. Голос был ровным, почти чужим мне. — Передайте это воспитателям. Скажите, что Радость заходила. Подарки принесла.

Он вытянул руки, и я всыпала туда всё: скомканные деньги, мелочь, пару жетонов, даже серебряную брошь и браслет, что выронил один из тех безмозглых самцов — в тот момент, когда штаны стали тяжелее совести.

Старик моргнул. На лице его проступила странная смесь: удивление, неловкость и осторожная тревога.

— Мисс, это…

— Только не вздумай украсть или пропить, — произнесла я тихо, но так, что в груди у него точно что-то дёрнулось. — Я приду. И отправлю тебя в ад. Понял?

Он сглотнул, а затем медленно кивнул. И я поняла — он поверил.

Увидела в зрачках, как проскользнуло: не спорить. Деньги до детей дойдут. На этот раз — по-настоящему, а не как в тех случаях, когда «сверху» выделяют, а до малышей доходит пара грошиков и выцветший ковер в общий зал. Теперь хватит: на хлеб, на лекарства, на пару обуви, которая не режет пятку. На кусочек детства без страха.

Я развернулась и ушла в ночь. На этот раз — спокойно. Без этого подленького чувства, будто за каждым углом может вынырнуть чужая рука. Шла, как та, что не боится темноты. Потому что сама — темнее ночи.

Моди бы гордилась.

Гордилась бы тем, что я смогла дать отпор. Что я смогла врезать в лицо своему самому древнему страху — и остаться стоять.

***Я шаталась по городу всю ночь — вино, угроза изнасилования, самосуд, добрые дела, слёзы Энни, чёртовы облака в форме пони. Всё это спрессовалось в голове до состояния плотной каши, из которой невозможно было вытащить ни одной чистой мысли. Всё — серо-буро-красное, как та самая вода после убийства моей девственности.

Когда солнце лениво полезло из-за крыш, я просто опустилась на ступеньки у редакции. Они были тёплые, а воздух — вязкий. Мои волосы — спутанные и пахли дымом, улицей, железом. Ноги гудели, как будто я пробежала через всю столицу на каблуках. Руки — пыльные, костяшки разбиты, пахли табаком и каким-то старым металлом, будто я рылась в ржавом прошлом. Этой ночью я не спала ни минуты, да и не собиралась. Сон — для тех, кому не нужно спасать свою задницу.

И вот он.

Магнус Драйзер. Самодовольный, седой хрен. Появился, как всегда, вовремя. Как будто солнце не имеет права взойти раньше него.

— Доброе утро, Джой, — сказал он, застыв в дверях и скользнув по мне взглядом, который сочетал иронию и усталую симпатию. — Смотрю, оно у тебя уже в тонусе.

— О да, долбанный ты хер. Сейчас напихаю тебе за воротник, — буркнула я, даже не поднимаясь.

— Сбавь обороты, соплячка, — ухмыльнулся он, проходя мимо. Его плащ едва не задел моё лицо. — Ко мне в кабинет. Живо. Налью тебе нормальный виски. Не ту дрянь, которую ты сосёшь из бутылки на улицах. Выкинь её. Сейчас же.

Я посмотрела на бутылку — полупустую, с вмятой этикеткой, тёплую, как кровь. И оставила её у лестницы.

Он подал мне руку. И я, спустя пару секунд пассивной агрессии, всё же схватилась. В кабинете Магнуса я ввалилась в кресло, как в собственный похмельный гроб. Руки безвольно повисли, пальцы подрагивали, между рёбер дрожала усталость. Я была вся на изломе. И ему это нравилось.

Он всё делал медленно. Сука, специально. Просто наказывал меня за то, что я устроила ему на ступеньках. Он аккуратно снял перчатки — кожаные, тёмные, пахнущие дорогими сигарами. Затем подправил манжеты — будто сейчас начнёт читать завещание. И только потом достал бутылку тёмного виски с таким выражением лица, будто собирался совершить обряд.

Два стакана. Тихий звон стекла. Щедрая порция. Всё это походило на причастие для двух уставших грешников. Я потянулась за своим. Первый глоток — как пощёчина изнутри. Горло дернулось. Живот стало тепло тянуть. Это было приятно. Даже почти живо.

Затем я закурила, а в кабинете повисла тишина, но не пустая — плотная. Мне пришлось её нарушить:

— Ты знал.

Я не спрашивала. Я вырезала эти два слова, как ножом по тонкой коже. С пальцев у меня ещё не сошла пыль лагеря. Магнус не сразу ответил. Он чиркнул спичками, поднёс пламя к своей сигарете, и только потом медленно посмотрел на меня.

— Да, знал, — произнёс он.

— Почему, Магнус? — голос мой звучал тише, чем хотелось, но в нём звенела сталь. — Почему ты хотел, чтобы я узнала про несчастных беженцев вот так?

Он опустил взгляд в стакан, покрутил виски, будто в нём была вся его проклятая философия.

— Хочешь знать, почему мы держим язык за зубами? — произнёс он негромко. — Потому что, пока ты жив — ты можешь говорить. Пусть не всё и не сразу. Но если тебя убьют — хер что ты сделаешь. Никому уже не поможешь.

Он продолжал:

— Вот почему Пиксис пьёт с командующим Военной полиции, а Эрвин жмёт во дворце всем руки. Вот почему я хожу на приёмы, и тоже протягиваю руку тем, кого втайне мечтаю повесить за яйца.

Я не перебивала.

— Это не предательство, Джой. Это подкоп под стену Шина, если хочешь. Но если всё пойдёт правильно — этот режим рухнет изнутри. У нас есть ты и такие, как ты.

Я долго молчала. Потом встала и прошла к окну, оперлась о подоконник. Руки дрожали, но это была не слабость. Это было… внутреннее землетрясение.

— А если мы не доживём до «нужного дня»?

Он медленно затушил сигарету, встал и подошёл ближе.

— Тогда, по крайней мере, мы останемся честными перед собой.

— Прекрасно, — прошептала я. — Значит, меня опять кто-то использует «во имя».

— Не «использует». Доверяет. Потому что ты одна из немногих, кто не испугается называть вещи своими именами. Даже если эти имена — мерзкие и отвратительны тебе самой.

Я сжала кулаки. Магнус вызывал у меня смешанные чувства. Я снова посмотрела на него, но уже не как на редактора и не как на старого ублюдка, а как на солдата или даже соратника.

— Ладно, — выдохнула я. — Напишу. Всё, что скажешь. Но если ты хоть раз меня подставишь… я не просто сожгу твою редакцию. Я напишу статью, после которой тебя будут срать воробьи на каждом углу.

Он медленно кивнул и вдруг — усмехнулся.

— Вот это и есть настоящая Джой Харт.

— Моя настоящая фамилия Уитакер. Не спрашивай, но хоть кто-то же должен знать…

Он усмехнулся.

— Спасибо, что доверилась. Уитакер тебе идёт намного больше.

— Если ты кому-то скажешь, то за яйца тебя подвешу я.

Я снова плюхнулась в кресло, а Магнус сел за стол. Мы оба подняли бокалы с виски выказывая уважение друг к другу. Но меня мучало ещё кое-что:

— Магнус, — сказала я, выдыхая дым. — Можно вопрос?

— Можно даже два, — он лениво смотрел на огонь спички, которую зажёг, чтобы снова прикурить.

— Что ты знаешь об Аккерманах?

Он посмотрел на меня искоса и неспешно затянулся.

— О ком именно?

— О Кенни. О Леви. Они — кто друг другу? Они… действительно одной крови, или это просто совпадение?

Он сделал глоток, провёл пальцем по ободку стакана.

— Леви — его племянник. По матери. Та умерла в одном борделе в Подземном городе, Кенни вытащил мальчишку с улицы. И воспитывал так, как умел, — Магнус шумно выдохнул. — Но в личное Леви не лезь. У него хватит ножей, чтобы прирезать любого, кто полезет в его прошлое. Будешь делать с ним материал, помни об этом.

— Я не из любопытства. Один из ублюдков на днях, с кем я подралась, упомянул имя Кенни, когда увидел, как я держу пистолет. Испугался. Назвал меня его шлюхой.

Магнус прищурился.

— По некоторым, так скажем, данным Кенни Аккерман возглавляет специальное отделение Военной полиции.

Я усмехнулась, но внутри стало холоднее. Молча отпила ещё. Он посмотрел на мои руки, на свежие ссадины, на засохшую кровь у ногтей.

— Джой… с кем ты подралась и откуда у тебя, чёрт возьми, пистолет?

Я затушила сигарету и, не меняя интонации, сказала:

— Нашла под подушкой.

Он хмыкнул, даже почти с нежностью.

— Будем считать, что я тебе поверил.

Потом мы оба усмехнулись. Я отпила ещё виски и встала с кресла. Голова болела, но в груди стало чуть-чуть легче. А затем я протянула ему руку:

— Как там говорят эти вояки? «Посвятим свои сердца»?

— Да, именно так.

Я вскинула кулак к груди. Он ответил тем же. Теперь мы друг друга поняли окончательно.

И я уже хотела уходить, но он сказал мне вслед:

— Тебе пора обратно в Разведкопус. Не забудь. Леви Аккерман будет ждать.

Сердце ухнуло.

— Завтра к вечеру поеду. Можно хотя бы я буду писать о чём-то ещё, кроме как о разведчиках?

— Да, но хронику я пока поведу за тебя. Потом расскажу, что сделаем. Тебе понравится.

Я улыбнулась ему и отправилась домой: отсыпаться, расстраивать детей скорой очередной разлукой и собираться в то место, где живёт мужчина, который заставлял моё сердце биться чаще.

Ну, и не только сердце.