Часть 12. Место преступления: тело. Фрагмент из дела Джой (1/2)

Я просто шаталась по улицам Троста, как бездомная мысль в уставшей голове или же как бездомная женщина в городе, который сам устал от себя. Никакого плана у меня не было. Только сажа тревоги, осевшая в диафрагме, плотным, вязким нагаром. Магнуса я отложила на завтра — с утра выхлебаю виски из фляги Моди и покажу ему, что такое Джой Уитакер, а не эта прессованная срань по фамилии «Харт». Я уже не помню, когда в последний раз кто-то звал меня настоящей фамилией.

Когда вино и ночной ветер разогнали по венам остатки дофамина, в голове сам собой всплыл Леви — не его лицо, не голос, а то внутреннее ощущение, которое возникало, когда я — хоть и недолго, но находилась рядом с ним. Эдакое микроспокойствие или уверенность, что ничего плохого не случится.

Я закурила. Первую затяжку пришлось выкашлять. Лёгкие отторгали её, как предательство, которое я вот-вот должна была совершить. Воздух стал густым, почти телесным. Я не могла сказать, что скучаю по капитану Аккерману. Это было нечто другое. Не тоска или желание, скорее просто потребность в его присутствии. Ну, или мне просто так казалось... шла вторая бутылка вина, чёрт возьми.

Я остановилась у стены какого-то безликого дома, прислонилась спиной к шершавой поверхности, чувствуя, как холод проникает сквозь ткань рубашки, и закрыла глаза. В этот момент город дышал вокруг меня своей ночной усталостью: где-то далеко раздавались хриплые стоны, приглушённый смех, цокот каблуков местных шалав, пьяные выкрики, сливавшиеся в вязкую, бессмысленную музыку выживания. Он жил на автопилоте, как и я.

И вдруг — словно иглой в висок — пронзило возвращение в реальность.

— Ты одна тут, красавица?

Трое. Силуэты дрожали в полумраке, а запах дешёвого перегара накрыл меня, как флешбек.

Интонации — масляные, липкие, знакомые до судорог. Они приближались.

Сигарета перекочевала в левую руку. Правая — почти автоматически — нащупала пистолет за поясом под рубашкой. Я всегда носила его с собой, с первого дня на этом чёртовом острове. Как будто он был продолжением моего позвоночника.

Я молча двинулась дальше, не ускоряя шаг. Дыхание сбилось. Я знала, чего они хотят. Слишком хорошо знала.

…Мне тогда было тринадцать.

Я только недавно вступила в армию. Только начинала осваиваться в Либерио, в Марлии. Мод Дитрих и Зик Йегер были теми, кого я впервые осмелилась назвать близкими. Мы только начали доверять друг другу, как дети, которые впервые в жизни открывают ладонь и кладут туда что-то ценное, а потом переживают, что это раздавят.

В тот вечер, после тяжёлой тренировки, я возвращалась домой. В ту самую квартиру, оставленную отцом, как компенсацию за моё существование. Район — болотистый по запаху: ссанина, перегар и безысходность. Охренительный купаж «Всё в одном флаконе». Я бы запатентовала этот аромат для особо долбанутых или продавала бы его марлийской разведке как инструмент пыток.

Мне оставалось пройти всего два квартала.

Всего два.

— Куда такая малышка идёт одна ночью?

— Не твоё собачье дело, — бросила я, сжав кулаки. В тот момент мне казалось, что агрессия — самый надёжный способ не попасть в неприятность.

Наивная. Я не услышала шагов сзади. Ещё двое.

Они схватили меня неожиданно, с такой пугающей уверенностью, что я поняла сразу — они уже делали такое раньше. А дальше было ощущение, что всё это происходит не с тобой. Я вырывалась, как могла: упиралась локтями, царапалась, кусалась, плевалась в лица, срывала ногтями кожу с чужих запястий, и в какой-то момент вгрызлась в чью-то руку с такой силой, что почувствовала вкус крови — горячей, солёной, с привкусом ржавого металла и унижения, которое хлынуло в горло, как яд.

Один их них закричал — хрипло, зло и с неожиданным страхом, будто впервые столкнулся с сопротивлением, которого не ожидал. Я рванулась прочь, но они догнали меня почти мгновенно и, прежде чем я успела обернуться, кулак с размаху ударил в висок, и мир рассыпался. Я провалилась в липкую темноту, в которой не было даже имени. И лучше бы мне оттуда не возвращаться...

Очнувшись, я не могла пошевелиться. Под спиной ощущалась неровность, но мягкая — скорее всего, картон, пропитанный грязью. На мне — ничего. Надо мной — он. Один из них. Его движения были рвано-ритмичными. Всё, что находилось у меня ниже пояса, горело так, будто кожу обливали кипятком, и вместе с кожей пылала моя детская вера в то, что тело — это что-то священное, недоступное. Я ничего не понимала. Только боль. Только она была для меня понятной и знакомой.

Когда один из них заметил, что я пришла в сознание, то, не колеблясь ни секунды, сунул свой хер мне в рот. Я сжала челюсти изо всех сил, почти инстинктивно. Он завопил — визгливо, неожиданно по-детски, и в этот момент меня ударили снова. Темнота захлопнулась, как капкан, внутри которого больше не было даже меня.

Во второй раз я пришла в себя уже в полной тишине. Вокруг не было ни голосов, ни чужого дыхания — только холод, вкраплённый в кости, и гулкое эхо собственного тела, которое постепенно, но неохотно возвращалось ко мне. Картон под спиной промок и затвердел от крови — она впиталась в него, как в губку, оставляя ощущение липкости и холода. На мне оставалась только кофта, небрежно накинутая, как подачка. Белья не было. Сил — тоже.

Ноги дрожали мелкой судорогой, и каждый вдох сопровождался ощущением, будто лёгкие отказываются служить, словно больше не доверяют этому миру. Ровно как и я. Всё между бёдер было покрыто тёмной, засохшей коркой крови, а местами виднелась липкая, мутно-беловатая субстанция, которую я узнала мгновенно, и от этого внутри меня что-то оборвалось. Меня вырвало. Я попыталась соскрести её пальцами, будто могла стереть сам факт того, что произошло.

Рядом валялась пустая бутылка, кажется, из-под пива.

Горлышко было в крови.

Я попыталась встать — ноги подогнулись, и я сразу осела обратно. Тело гудело, будто внутри него не было костей. Я стиснула зубы, подтянула брюки, вцепилась пальцами в стену и всё-таки побрела. Каждое движение отзывалось тупой, ноющей болью внизу живота.

Кровь стекала по внутренней стороне бёдер. Брюки прилипали к коже, а промеж ног стало тёпло и мокро. Вот настолько ткань впитала вытекающую кровь. Внизу, из-под штанин, капли падали на мостовую — одна за другой, словно отсчитывали время до того, как я снова потеряю сознание.

Дом Моди будто плыл перед глазами, расплывался в тумане, но я, собрав свои детские оставшиеся силы, дошла.

— О боже… — только и смогла она выдохнуть.

Мод побледнела, как простыня. Рванулась ко мне, подхватила под плечи. Она еле дотащила меня до ванной, стянула окровавленные брюки и остатки одежды. Её руки дрожали. Вода в ванной заплескалась, когда она начала меня отмывать.

— Кто это сделал, Джой? — её голос срывался. — Где это было? Что они с тобой сделали? Сколько их было?

Я не отвечала. Только глядела в потолок: мутно, как сквозь воду.

— Скажи мне, пожалуйста… — почти умоляла она. — Ты должна сказать. Я не смогу помочь, если не узнаю.

Но я молчала.

Кровь всё ещё шла. Сгустки были темнее, будто моё тело отторгало само себя кусками мяса. Моди плакала, утираясь тыльной стороной ладони, но всё продолжала тереть мои бёдра, живот, лобковую кость — осторожно, как будто боялась причинить ещё больше боли. Но боль уже была везде.

Я отключилась.

Очнулась уже на жёсткой, холодной кушетке. Свет бил в глаза, а воздух казался стерильным и отчуждённым. Я повернула голову и увидела, что рядом сидела Моди. Она держала меня за руку — так, словно боялась, что, стоит ей отпустить, я просто… исчезну. Что я могу не очнуться или что могу умереть. Её пальцы были синими от напряжения, а под ногтями — засохшая кровь. Моя. Но Моди было похрен, она даже не моргала.

Надо мной склонилась врачиха: сухая, уставшая, с туго затянутыми волосами и усталыми глазами. Но, несмотря на внешнюю холодность, в её лице была странная, отстранённая доброта. Она зашивала меня под местной анестезией. Её руки были быстрыми и точными. Только изредка она охала, в очередной раз глядя в гинекологическое зеркало. Потом — почти шепотом, будто случайно, сказала:

— Детей, скорее всего, не будет. Травмы тяжёлые. Эти… ублюдки разорвали тебя всю.

Мне было тринадцать, и я просто кивнула. Так, как будто она сказала: «Погода испортится». Моди вскрикнула тихо, сдавленно, будто воздух в ней закончился.

Женщина добавила, не глядя:

— Это не положено, но я принесу отвар на травах. Он вызовет месячные. На всякий случай.

Меня перевели в палату и оставили на сутки. Дольше — не положено. Моди осталась со мной. Она всё ещё держала меня за руку, как будто боялась, что я снова куда-то провалюсь, исчезну в тишине.

— Прости, — сказала она почти шёпотом, — я всё рассказала Зику. Просто я... я не знала, что делать. Он был единственным, кто… кто мог чем-то помочь.

Я не отреагировала. Просто лежала, глядя в потолок.

— Я бегала по всему городу, — продолжала она, будто оправдываясь. — Искала его, звала на помощь. Он… он пообещал, что придёт. Сказал, что навестит тебя. Сказал, что разберётся.

Моди замолчала, только стиснула мою ладонь. Её пальцы дрожали.

— Я боялась, что ты… не очнёшься. Что ты уйдёшь, — призналась она, уже совсем тихо. — Потому что если бы ты умерла — я бы... я бы с ума сошла, Джой. У меня же ближе тебя никого нет.

Я всё ещё молчала, тем не менее её голос стал частью боли, вызывающей чувства нежности и бессилия. Той, что не лечит, но хотя бы остаётся рядом, разделяя с тобой самые паршивые и страшные моменты жизни.

Ночь была вязкой, как будто всё происходило где-то на глубине, под водой. Один раз я проснулась — даже не с криком, а в панике с диким, леденящим воем, вырвавшимся прямо из лёгких и глотки. На этот ужас прибежала медсестра, поставила укол успокоительного. Мод спала рядом со мной, на краю койки, неловко скрючившись. Несколько раз за ночь она просыпалась, трогала моё лицо, щупала пульс, вытирала мне лоб. И снова засыпала, уткнувшись в моё плечо.

Следующее утро выдалось серым. Воздух в палате стоял глухой, немного застенчивый. Тело ощущалось как чужое: кожа будто не моя, бёдра ломило, внутри — звенящая пустота. Я не сразу поняла, что проснулась. Вокруг было слишком тихо, даже в ушах звенело.

И вдруг — Зик.

Он тихо вошёл и сел напротив. Спокойно, как будто всегда был рядом и никуда не уходил. Он взял мою руку. Его пальцы были тёплыми, уверенными. И я открыла глаза.

— Мы их наказали, — сказал он тихо. Голос у него был низкий, почти бархатный, но в нём что-то дрожало. Он поцеловал мои пальцы — по одному, будто считал. — Всех. Того, которого ты укусила. Того, кто тебя бил. Того… кто засунул тебе…

— Зик, не надо.

Он понимающе кивнул. Только крепче сжал мою ладонь — так, будто пытался передать мне какую-то свою силу.

— Ты их больше не увидишь. Никогда.

— Ты их убил?

— Сопротивление, — произнёс он медленно, но без особой интонации. — Мы разобрались.

Я не ответила. Только смотрела на него. Я старалась вложить в этот взгляд благодарность и то странное чувство, которое не умещается в детском словарном запасе. То чувство никто из нас тогда бы не смог назвать, но именно оно начинало формировать ту привязанность, которая потом связала меня и Зика на долгие восемь лет. Как шов — изнутри. Тогда Зик Йегер дал мне понять, что я больше никогда не буду одна.

***Эти три дебила улюлюкали так, будто были в цирке. Плевались похабностями, в голос смеялись. Ржали так громко и мерзко, с уверенностью тех, кого слишком долго никто не бил. Но это поправимо.

«Ну давайте, суки. Только дайте мне повод».

Во мне бурлила злость. Тяжёлая и ядовитая, как свинец в венах. Сколько таких кусков дерьма, как эти, поломали девочек? Сколько раз они ржали, пока ломали чужие души, рвали мышцы, впивались в кожу, будто она им что-то должна?

Я свернула в узкий, тёмный переулок. Грязь, какие-то мокрые мешки, тухлый запах мочи и чего-то гнилого. Ни души. Идеально. Даже если кричать — не спасут.

— Эй, кисуля, ну не убегай же! — крикнул один. Голос у него был с хрипотцой отпетого пьяницы. В нём уже не было смеха. Только предвкушение, но не желания — власти.

Они шли за мной. Как псы на запах крови. Тяжёлые шаги. Сперва — двое. Потом подтянулся третий. Они замкнули круг. Дышали уже в спину.

«Чуть ближе. Ещё чуть-чуть. Давайте».

Я резко развернулась и достала ствол, чего они явно не ожидали. Всадила дуло в лицо тому, кто был в центре. Его кожа — в сантиметре от стали. Его дыхание — на моей руке. В глазах — не страх, а отторжение. Он как будто не верил, будто ещё думал, что это часть игры. Этот мудак охренел так резко, что даже слова застряли у него в глотке. Глаза округлились, губы дрожали, но рот не слушался.

— Ну давай, повтори, — прошептала я. — Что я там хочу?

— Раз… развлечься?.. Сука, что это? Убери эту хрень от моей головы! Ты из Центрального отдела Кенни Аккермана?

Я прищурилась.

Это что сейчас было?

Имя срезало воздух, будто нож. В груди резко похолодело от неожиданности, не от страха.

— Что ты сказал?

Он сглотнул. Запах его пота был резким, кислым, в нём слышалась паника. Придурок, казалось, впервые понял, что может умереть от рук женщины. И что эта женщина не будет плакать потом. И уж чего с ней точно не будет, так это мук совести за содеянное.

— Ты… у тебя манера такая… как у тех. Из тех, кто людей по ночам режет. Из Центрального. Ты из его отряда? Из Кенниных шлюх?

Я чуть наклонила голову. Ствол всё ещё у его лба. Он даже не понял, что уже проговорился.

«Ещё один Аккерман. Только плохиш. Надо будет спросить у капитана… о родне».

Потом повернулась к остальным. Один уже сделал шаг назад. Второй дрожал.

— Кто из вас первым хотел меня трахнуть?

Они молчали. Лицо второго вытянулось. Третий уже почти повернулся, чтобы бежать.

— Правильный выбор, — бросила я и спустила курок.

Щёлк. Пусто. Но он обоссался. Я видела — мокрое пятно на штанах, тёплое, сразу расползлось по паху. Он зашатался, а затем присел и завыл.

— В следующий раз будет не холостой, — сказала я. — И не в лоб.

Я опустила дуло ему в промежность. Точно в пах. Прямо туда, где у него ещё минуту назад было возбуждение.

— Скажи ещё что-нибудь — и я прострелю тебе яйца. Посмотрим, кто из нас будет «развлекаться».

Он сглотнул. Лицо побелело, а в глазах застыл испуг. Тот самый настоящий, первобытный. Двое других замерли.

— П-пойдём, брат, она конченная… — пролепетал один.

— О, ещё какая. И я этим горжусь, — скалилась я, как зверь. Улыбка была липкой от злости. — А теперь деньги. Всё, что есть. На землю. Быстро. Пока у меня ещё хорошее настроение, а патрон я достала только один. Остальные на месте.

— Ты что, совсем долбанулась, сука?.. — начал второй и пошёл на меня.

Ошибка.