Часть 11. Двести тысяч человек или в списках не значились (2/2)

Она опустила глаза. Я давно подозревала, что у Энни крик души — беззвучный, такой, что слышен только где-то в грудной клетке, а не ушами.

— Конечно, пошли, — сказала я и протянула ей руку.

Её пальцы — напряжённые, как струна, натянутая до предела, а прикосновение будто споткнулось обо что-то, прежде чем случиться, но всё же случилось. И я увидела, как дрогнули её губы, почти незаметно, словно впервые в жизни её взяли с собой не из жалости, а просто так, просто потому что она — есть.

Мы шли через город, и он дышал исподлобья. Под ногами глухо откликались плиты мостовой, ветер нёс запах хлеба, сырости и чего-то невыносимо человеческого. Энни шагала молча, только изредка задавала вопросы, но я чувствовала: ей важно. Ей жизненно нужно впитывать, понимать, разбирать по кирпичику всё, что ещё держит людей внутри стен. И нас тоже.

— А кто такой Пиксис? Он же был с тобой в Митрасе?

— Да. Он — это микс между алкоголиком и дедушкой, — фыркнула я. — Если увидишь его со стаканом, то сильно не удивляйся.

— И Густав — тоже из Гарнизона — тебе дал костюм?

— Да. Кстати, мой единственный костюм. Густав… он добрый. Хотя, как все хорошие люди на этом острове, слегка долбанутый.

— А ты никогда не носила платья?

Я замерла на долю секунды. Представить себя в платье было всё равно что представить себя замужем, в окружении детей и внуков. Звучит красиво, но только ничего не складывается.

— Не помню. Наверное, совсем мелкой, когда ещё можно было проваливаться в родительские руки, а не в пьянку.

— А хотела бы?

Я хмыкнула. От вопросов этой девочки горло снова пересохло. Энни не подшучивала, ей и не снилось быть кокетливой. Она просто спрашивала, искала в моих ответах что-то своё.

— Думаю, да. Однажды надену самое красивое платье и пойду на свидание с принцем.

— С Зиком?

Её вопрос вынудил меня остановиться, по телу пробежала неприятная нервная дрожь, будто ты коснулась чего-то горячего и мозг скомандовал убрать руку немедленно. Сигарета выпала из пальцев, медленно догорела на мостовой, словно искра, с которой начинается не пожар, а откровение.

— Всё немного сложнее, Энни, — сказала я. Мой голос предательски осип. Тонкий нерв в шее начал подрагивать.

Она остановилась рядом и смотрела не на меня, а как будто сквозь меня, в ту часть, которую я сама старалась не трогать.

— Вы разве не вместе?

— Энни… Когда-нибудь, когда мы вернёмся домой, я расскажу тебе всё. Про него. И про себя тоже. Если захочешь.

Я посмотрела на неё, а она уже успела вернуть себе привычную каменную маску.

— А сейчас, — выдохнула я, собирая себя в кулак, — Пошли делать качественное журналистское расследование.

Энни кивнула и больше ничего не спрашивала, а я шла рядом и думала: почему от простого, почти детского вопроса стало так… больно? Почему внутри всё вдруг стало хрупким? Почему «с Зиком?» звучит в голове, как шаг по стеклу босыми ногами? Чёрт возьми, Энни. Ты одним своим вопросом забросила меня в такое пекло, в какое даже он меня не загонял.

Лагерь оказался таким же — и даже хуже.

Только хуже было не в очевидном, а в тени. В том, что не бросалось в глаза, но въедалось в нос, в кожу, в поджелудочную. Воздух был напитан варёной трухой, тухлой водой и обречённостью, проглоченной без соли. Я физически почувствовала, как он цепляется за поры — этой вязкой сыростью, запахом перепревшего холста, и кислотной жижей, в которой варилась похлёбка.

Всё вроде бы так же. И всё же — что-то было не так.

«Неужели правда стало меньше людей», — подумала я тогда, пока моё тело сопротивлялось нахождению в лагере. Мне казалось, точнее я надеялась, что никогда сюда не вернусь. Ага, Джой, удачи тебе в ожиданиях от жизни — этой хищницы с улыбкой как будто с распродажи. И всё же я здесь, а внутри начинало разрастаться чувство тревоги и чего-то необратимого.

— Энни, не помнишь, где тут комендантский притон? — спросила я, щурясь в дымке лагерного воздуха. Вроде светило солнце, но ощущение, будто ты в подвале с плесенью.

— Помню. Пойдём, — она неожиданно схватила меня за руку. Тонкие пальцы — сухие, чуть тёплые. Мы шли сквозь этот уютный ад под открытым небом: дети в мешковатых тряпках, женщины, вросшие руками в кастрюли, мужчины с глазами, из которых уже вылилось всё, что могло быть надеждой.

Палатка была та же: скособоченная, с ржавым тентом и запахом «да пошло оно всё». Я кивнула Энни и вошла первой. Внутри пахло так, как пахнет гниение в замкнутом пространстве, но не трупа, а самой жизни, желания жить.

Комендант сидел, развалившись в кресле, будто ждал анестезии от своего жалкого существования. Ему где-то за пятьдесят, лицо — как у переспелого сваренного яблока. Щека проедена язвами, губы жуют что-то — то ли табак, то ли старые обиды. Глаза мутные, кожа в саже. Классический представитель лагерного феодализма.

— Вам чего?

— Меня зовут Джой. Я из «Голоса Стен». Пришла узнать, как обстоят дела, — я говорила ровно, вежливо, но в голосе было достаточно металла. Я не добавила, что мы сами когда-то были частью этого ада. Он бы сразу всё понял: и что мы бедные, и что живём только потому, что хорошо умеем вертеться. Некоторые в этом лагере именно так и выживали — продажей тела, души, надежды.

— Это моя помощница. Ращу новое поколение журналистов, — я криво улыбнулась.

Не сработало.

Он обвёл нас взглядом — медленно, с ленцой, как мясник, оценивающий живую тушу. Я поймала этот взгляд, вгрызлась в него и сделала шаг вперёд, так, чтобы закрыть Энни. Мне был знаком этот тип. Не хватало ещё, чтобы его кислая фантазия начала бродить рядом с ней.

— Мне насрать, как вы проводите свою охуительно насыщенную жизнь, — произнесла я тихо. — Но вы дадите мне тридцать секунд вашего сраного внимания или я сделаю их самыми запоминающимися в вашей биографии.

Он замер, даже его квадратная челюсть остановилась. Воздух в палатке натянулся.

— Отлично, — сказала я, чуть наклоняя голову, собиралась похлопать его по плечу, но потом передумала. Он пах так, как прелая вонь из водостока.

— Мне нужны списки расселённых. Или просто имена тех, кто получил жильё. «Второй шанс», как вы это называете в своей ублюдочной методичке.

Он смотрел на меня, как на сумасшедшую, а потом громко и мерзко заржал.

— Второй шанс? Ты серьёзно?

Я приподняла бровь.

— Не поняла.

— Эти козлы из дворца отправили две сотни тысяч человек за стену Мария без оружия. Обычных крестьян, рыбаков, стариков. Сказали, что дают им «миссию» и «дом». А по факту — отправили на смерть. Ты хоть раз видела, как пацан орёт, когда его мать разрывает титан?

Его слова осели в горле, как ржавые гвозди. Я не могла ответить, просто стояла и ждала, когда мозг отфильтрует услышанное.

— Писать они будут... — буркнул он. — Вот бы кто правду написал.

Мы с Энни вышли. Я достала сигарету, зажгла её с первой попытки — это уже что-то. Руки дрожали, но пламя не дрогнуло. Всё внутри пылало.

— Джой..?

Голос Энни был почти шёпотом. Она смотрела на меня снизу вверх.

— Они правда… всех отправили на смерть?

Я выдохнула. Дым вырвался из лёгких, как признание. Она и так всё понимала.

— Пока не знаю, — ответила я. — Но скоро узнаю.

Внутри всё клокотало. Где-то на уровне живота родилось странное чувство: гнев в форме вопроса. Магнус. Ты же знал. Ты знал с самого начала. «Найди этих беженцев. Посмотри, как они благодарны своему королю». Да пошёл ты, Магнус. Ты просто хотел, чтобы я увидела, чтобы я поверила не тебе, а своим глазам. Ты, Пиксис, Эрвин — вы решили сделать меня сообщницей, вашим оружием. Сделать так, чтобы правда вышла из моих уст. Или чтобы я погибла вместе с ней.

Рядом Энни молчала. Стояла, как памятник чему-то, что уже никогда не станет прежним. Я посмотрела на неё: маленькая, сломанная девочка, которой в пору носится по двору, читать книги и влюбляться, а не быть здесь, со мной. И мне вдруг стало страшно, как сильно я хочу её уберечь от этого дня, от правды, которая свербила во всём теле.

— Знаешь, что я хочу?

Она подняла на меня глаза — синие, колючие, но в этот момент почти прозрачные.

— Встретить закат, — сказала я. — Просто уйти повыше, может, на холм или крышу. Сесть и никуда не спешить. Смотреть, как небо медленно умирает — от оранжевого к розовому, от розового к лиловому, и чтобы хоть что-то сегодня было не про смерть... настоящую.

Энни заморгала. Я не знала, что она скажет, но знала: ей нужно было, чтобы я это сказала.

Призналась в своём желании жить.

— Не хочешь со мной?

Она не сразу ответила, в ней что-то колебалось, но потом она просто кивнула. Я взяла её за руку снова. Мы искали крышу — повыше, тише, дальше от голосов, запахов, лжи. Нашли заброшенный жилой дом: разбитые окна, лестница, скрипящая как старая обида. Всё было идеально. Энни не возражала — ей вообще редко были нужны слова.

По пути я купила бутылку дешёвого вина. Оно было теплым, тяжёлым и нужным. Я чувствовала: мне срочно необходимо что-то, что размоет этот поганый день. Мы залезли на крышу, черепица под ногами шершаво трещала, пахла пылью и летом, которого уже не будет. Я вытащила пробку зубами, старая привычка, которая в любой момент могла обернуться кругленькой суммой у стоматолога.

Первый глоток зашёл как пощёчина. Мы сидели и смотрели в закат. Я чувствовала, как тело отлипает от дня, как вино делает грани тупыми, как мысли становятся менее срочными, менее острыми. И в этот момент я поняла главное: меня втягивают в игру. В ту самую, от которой Зик не успел отмахнуться в Марлии.

Теперь — моя очередь.

Эрвин. Пиксис. Магнус. Они — волки, молчаливые, терпеливые, с хорошими и добрыми глазками и слишком чёткими планами. Им нужны те, кто сам полезет в ловушку — с блокнотом, с УПМ, с убеждением, с усталой верой в слово. Вам не кажется, что как минимум два персонажа в этой истории претендуют на эти звания? Я и Леви. Вот уже хоть где-то мы стоим в одном предложении.

Они увидели во мне что-то. Может, честность. Может, упрямство. Может, просто мою утомлённую ненависть ко лжи. А может, всё сразу. Была ли я такой? Не знаю. Я знала только одно: я приехала не за этим. Но если подыграть — я получу информацию, доверие. А это сила. А сила… Да к чёрту, я не знаю, зачем она, но без неё не найти Координату.

Я шумно выдохнула и выругалась — вслух, с ударением на каждый слог:

— Ёб твою мать.

Энни дёрнулась и посмотрела на меня. Я покосилась в ответ, будто извиняясь за откровенность.

— Всё нормально. Просто обдумываю, как завтра приду к Магнусу и расскажу ему, что думаю о его старой, паршивой роже, — сказала я с самой невинной из всех своих улыбок и сделала ещё глоток.

Энни чуть улыбнулась, но быстро посерьёзнела и застыла, а потом тихо добавила:

— Знаешь, Джой… Мы ведь ничем не отличаемся.

— В смысле?

— Ну… марлийцы и эльдийцы. Они все одинаковые. Учат детей убивать. Жертвуют мирными, будто это просто часть инструкции. Будто иначе невозможно жить.

Я замолчала. Мне нечего было сказать, как минимум потому что она была права. Я тупила, мой эмоциональный диапазон заканчивался где-то на дне бутылки. Ну, или начинался. А Энни просто… заплакала. Тихо, уткнувшись в колени, как ребёнок, которому некуда идти, кроме как в себя.

— Я просто хочу домой, Джой, — прошептала она сквозь слёзы и дрожь губ.

— Ну-ну, Энни, — я хотела сказать не плачь, но остановилась. Не плакать — это моя болезнь. Не её. — Хотя… поплачь. Говорят, помогает. Я вот… не умею.

— Совсем?

— Угу, — я кивнула, обнимая её за плечи одной рукой, а другой снова поднося горлышко ко рту. Она прижалась ко мне в ответ. Думаю, нам обеим тогда не хотелось оставаться в одиночестве. Мы сидели и смотрели, как солнце исчезает, как небо окрашивается в цвета усталости, тоски, покоя.

Всё стало тише. Даже внутри клокот и грохот понемногу стихал. Первый шок тонул в бутылке кислого, красного сухого.

— Джой?

— М-м?

— А можно мне… — она посмотрела на бутылку.

Я задумалась, а потом протянула. Энни сделала глоток и поморщилась.

— Ужасный вкус.

— Ага. Я тоже так думала, когда попробовала впервые. Только, Энни… не привыкай. Это не спасение. Это билет в один конец. Я понимаю, что тебе тяжело. Ты скучаешь по отцу, хочешь домой…

— Не только, — перебила она. — Шиганшина. Эти двести тысяч человек. Они ведь умерли из-за нас. Мы виноваты. Я виновата.

Я вдохнула глубже. Спорить было бы глупо. Успокаивать — подло.

— Детка… мы солдаты. Мы на войне. А война — это…

— Я знаю, — отрезала она. — И с меня хватит.

Между нами повисла долгая пауза.

— Энни… ты же понимаешь, да? Либо мы найдём Координату. Либо за нами придёт Зик.

— Звероподобный?

— Угу. Мой семнадцатиметровый друг. Он обещал. А он, между прочим, всегда держит слово.

Энни уже почти не плакала. Слёзы ещё текли, но дыхание выровнялось. Я чувствовала, как её тело перестаёт сжиматься в комок, как просто становится… живым.

— Знаешь, Джой, а плакать и правда полезно, — сказала она, вытирая щёку рукавом. — Мне стало легче.

— Я рада.

— Да, ты правда радость, — хмыкнула она и положила голову мне на плечо. — Мы бы тут уже сдохли без тебя. Спасибо.

Я не ответила. Просто поцеловала её в лоб. Вино снова коснулось языка — горькое и такое родное. Мы сидели и смотрели в небо, где облака расползались так, будто жили в нормальном мире. И я решила: пусть у неё будет детство, хотя бы ненадолго и только сегодня, сейчас.

— Энни, гляди. Видишь? Пони.

— Где?

— Вон — хвост и грива. Целая фигурка из ваты, — я тыкала пальцем в облако, которое напоминало очертание пони.

— Ага! А вот это — как щенок. Несётся за косточкой? — она подхватила мою беззаботность.

— Или за нами.

Она засмеялась. Наверное этого я и добивалась, чтобы девочке Энни впервые за долгое время не было бы страшно, а было смешно. Всё получилось.

Когда она начала клевать носом, я проводила её домой, а потом вышла обратно на улицы Троста за новой бутылкой. Город дышал гарью и ложью. А я — просто дышала. И на сегодня, чёрт возьми, этого было достаточно.