Часть 10. Сбой в программе Джой Уитакер (1/2)

Я выехала из штаба Разведкорпуса в тот самый момент, когда небо окончательно решило позаигрывать с огнём. Оно багровело, как кожа после ожога, — не вечер, ещё не ночь, но уже что-то смертельно предвещающее. Солнце висело низко, у самого горла горизонта, будто сомневалось: погибнуть сейчас или выждать — дать мне ещё пару минут, пока я утоплю себя в ненужных чувствах.

Я не за этим сюда приехала.

Лошадь подо мной — Скотина, и никакое другое имя не было бы честнее, — рванула с места, как будто тоже хотела вырваться из этой реальности, скинуть с себя всё: седло, мои руки, эту обоюдоострую жизнь. Я позволила. Пусть копыта ломают землю, пусть ветер хлещет по щекам, пусть сердце срывается с рёбер, как самоубийца с крыши дома — я всё равно должна была не чувствовать. Ничего, кроме цели.

Координата, Джой. Титан прародитель.

А вместо этого — его глаза. Его голос. Его неподвижная спина, за которой можно спрятаться, если ты никому больше не нужен или на тебя несётся титан.

Леви, твою же мать.

Это не должно было случиться. Не здесь и не сейчас. У меня были расчёты, сценарии, уравнения. В них не было его. Внутри всё бурлило. Но не от пожирающей злобы. Скорее это было что-то другое. Гораздо хуже. Пронзительное, липкое, невозможное чувство. Наш «разговор» — если это вообще можно так назвать — больше походил на прелюдию к концу света. Бессмысленная борьба взглядов, слов, пауз. Как спички, поднесённые к канистре бензина.

Я знала, что будет, если чиркнуть, но не чувствовала угрозы. Он был другой. Совсем не как Зик. Я не видела в нём враждебности. Скорее — больную, выверенную осторожность. Попытку не задохнуться рядом. Как будто он изучал меня как уцелевший фрагмент чего-то, что он когда-то знал. Может, я напоминала ему кого-то? Сестру? Женщину, которую он не успел спасти? Себя — до войны, до крови, до обломков?

Я не знала. Я ничего о нём не знала.

Скотина вывела нас на лесную тропу, и мы шли в закат — как в клишированный финал истории, которую никто даже читать не будет. Мир вокруг превращался в иллюзию: густой воздух пах хвоей и старой листвой, небо тускло рассыпалось на звёзды, эти вечные паразиты — мерзкие, как свечки на похоронах старой версии меня. Я не смотрела. Не могла.

Внутри всё крутилась перемотанная плёнка — дрожащая, неотредактированная, вся о нём. Я была где-то глубоко внутри себя, как вдруг услышала:

— Джой, стой.

Голос — в голове, как треск земли. Я дёрнула поводья, будто надеялась, что это поможет укрыться от голоса. Фатальная ошибка. Лошадь взвилась на дыбы, словно наступила на что-то острое, и я — не упала, меня вырвало из седла, как душу из тела. Удар в висок, а за ним — темнота.

... а потом — запах. Прокуренные занавески. Сырость в ванной. Халат на спинке стула, его давно никто не надевал. Я знала это место. Наша квартира. Если вообще можно так назвать место, где больше пахнет тлением, чем доверием.

— Только не влюбляйся там.

Голос. Мягкий. Царапающий. Призрачный, как дуновение ветра после разряда в сердце.

Зик Йегер.

Точнее не он — его привидение. Моя внутренняя зависимость, нарисованная воображением и подсознанием. На столе — пепельница забитая по самую кромку, и его пальцы рядом.

— Ты ведь не вернёшься, если поедешь туда, — он сказал это почти шёпотом, но в каждом слове — острие. Зик смотрел на меня так, как никто другой не умеет — будто знал, сколько весит моя вина и где она прячется. А я глядела на него и думала: «Господи, Зик, почему ты всё ещё внутри меня?».

Перед глазами вспыхнули обрывки — короткие, как импульсы боли в уже зашитой ране. Его ладони на моей шее — тёплые, сильные. Его губы — близко, почти касаясь меня. Его голос... Он всегда приказывал. Даже когда говорил «Верь мне» — это не было просьбой. Это был контроль, замешанный на заботе. Ужасно, болезненно интимной.

Я вспомнила, как поцеловала его впервые. Просто потому, что некуда было больше идти. Точка бифуркации — губы вместо одиночества и медленного суицида. Я вспомнила, как впервые отдалась ему — не из любви, а потому что нужно было почувствовать хоть что-то, что будет не болью.

«Проснись, Джой», — донеслось откуда-то из тьмы.

Я вырвалась, как из удавки. Воздуха не хватало. Скотина стояла рядом и тыкалась в меня мордой. Она фыркнула, по-своему властно, и я услышала это беззвучное: «Не смей сдохнуть. У нас ещё дорога домой».

Затылок — насквозь мокрый. То ли пот, то ли кровь, то ли что-то третье — остаточное присутствие Зика, которого я, похоже, так и не изгнала. В каждой клеточке тела — зов: хочу к Леви. Просто увидеть. Просто знать, что он есть. А мозг — как молот: «Джой. Стой». И голос тот же. Йегер. Проклятие в моей голове.

Я медленно села. Спина прижалась к дереву, кора вдавилась в лопатки. Я огляделась. Лес был неподвижен. Как будто весь мир замер в ожидании, дыша мне в затылок. Стало тревожно, до онемения.

Лошадь жевала тишину, звёзды всё ещё выползали на ночное дежурство. Земля подо мной была ещё тёплой. Я — нет. Прикрыв глаза, мне представилось то место, где когда-то меня пытались вернуть на путь любви к жизни. Кабинет доктора Фогеля. Только — вымышленный. Запах табака, кресло, кожаные подлокотники. Его проницательность. Моя уязвимость.

Доктор Фогель, как всегда, с прямой спиной, в рубашке с закатанными рукавами и в старом пиджаке, который не знает, что такое пыль. Он смотрит не на меня — внутрь меня.

— Что вас тревожит, мисс Уитакер?

— Вас интересует полный список? По алфавиту, по важности или как?

— По важности.

— Зик.

Доктор Фогель кивнул.

— Он не отпускает?

— Не он. То, что он со мной сделал. То, как я к нему прикипела. Он всё это время был моим надёжным якорем. А теперь... всё это похоже на болото, в котором я увязла по горло и не могу пошевелиться.

— Почему вы поехали сюда?

— Я должна была. Точнее как? Я была не против. К тому же Зик сказал, что Координата — это шанс остановить ненависть и войны. Как будто это может остановить ненависть и войну внутри меня.

— Кто такой Леви?

Я поджала колени и уперлась в них лбом.

— Это сбой. Программа дала сбой.

— Какой?

— Я не должна была чувствовать. А почувствовала. Это не любовь, конечно, и не эти ваши пресловутые ватные розовые хроники… меня просто тянет. Он несёт смерть, но пахнет… жизнью. И не потому, что он «другой». А потому, что с ним я — другая. Веду себя как дура, несу какую-то чушь.

Он кивает. Я — тоже.

— Что теперь?

— Не знаю. Я боюсь забыть Зика, потому что с ним я знаю, кто я. Даже если это ошибка.

Фогель сделал пометку и мягко сказал:

— Перепишите программу.

Я закурила вымышленную сигарету.

— Это вы говорите?

— Это говорите вы, Джой. Я — часть вас.

Меня выдернуло из воображения в реальность. Лошадь снова тыкала носом в плечо. Мурашки бежали по ногам. Сердце всё ещё гудело, но не от страха, а от того, что, кажется, я наконец-то поняла: я не выбираю между Зиком и Леви. Я выбираю между собой прежней — и собой настоящей.

И вот тут — среди деревьев, под хрустом веток, под шелестом жизни — я наконец-то почувствовала: это не путь от Зика и не путь к Леви. Это путь в сторону себя.

Что же касается моей миссии, то я не сбилась с курса. Просто он немного изменился.

***Я ехала всю ночь, цепляясь за тропу, как за последние остатки здравого смысла. Лес дышал, дрожал, извивался, будто сам хотел сбить меня с пути. Я держалась за поводья. Не сбиться — было делом почти интимным.

К утру пальцы онемели от холода, мысли — от злости. На себя, на Зика, на Леви. На то, что я не умерла ещё при рождении, а теперь обязана что-то с этим делать.

Пиджак, подаренный мне Густавом, порвался на локте. Разрез — ровный, почти хирургически точный, прямо по шву. Хорошая, грёбаная метафора моего состояния. Поэтично, да. Особенно в сочетании с грязью, кровью на щеке от удара, кудрями, сбившимися в верёвки. Выглядела я не как журналист, а как та, кто рылась в братской могиле в поисках золотишка.

Я неслась в Трост, будто опаздывала на похороны. Или свадьбу. Причём свою. Нужно было успеть: сдать текст, напечатать материал, доказать, что моё имя — даже если вымышленное — чего-то стоит.

Я въехала в город на рассвете — обмотанная сигаретным дымом, злостью и затвердевшей бессонницей. За последние сутки я не сомкнула глаз ни на минуту, и к чёрту — не хотелось. Организм давно перешёл в автономный режим: никотин, злость и упрямство — топливо для идиотки с блокнотом и выбитой челюстью морали.

Ещё в пригороде меня встретило тухлое дыхание: уголь, чёрствый хлеб, моча, просочившаяся сквозь щели настилов в лагере для беженцев. Ну здравствуй, цивилизация. Улицы были пусты, только караульные лениво тянулись на пост, зевая в небо. Мечтать хотелось об одном: душ. Горячий. Давящий. С напором, как у божьего гнева.