Часть 9. Сильнейший воин, чай и другие неофициальные данные (1/2)

Иногда кажется, что страшнее всего — потерять достоинство. Но только до тех пор, пока у тебя есть, что жрать и есть, где спать. Когда же между тобой и голодом — только чья-то подачка, а между детьми и безопасностью — твоя последняя гордость, ты снова идёшь в кабинет главного редактора. И говоришь:

— Магнус... а можно мне вперёд?

Он приподнял бровь и ответил не сразу, а я — сделала это. Самое мерзкое, что только могла — щенячьи глаза. Влажные и предательские. Мне противно. Ему — тоже. Но дальше у меня оставался только один козырь, и я положила его на стол:

— У меня дети. Не мои, конечно. Но я за них отвечаю. И они всё ещё в лагере, где крысы — конкуренты, а вода — предмет роскоши. Если вы хотите, чтобы я писала, мне надо их вытащить. Хоть на чердак. Хоть в сраную подсобку у типографии.

Он отвернулся к окну и долго молчал. Так долго, что я почти слышала, как медленно трескается хребет у моей последней надежды, но потом Магнус наконец сказал:

— Возьмите у кассира за первый месяц. Больше не обещаю.

Мне и не нужно больше. Я вышла с монетами в кармане и трещиной в самоуважении, но с ощущением, будто спасла хоть что-то. С детьми мы не виделись уже четыре дня. А четыре дня в лагере беженцев — это как два года на дне ада. Я молилась, чтобы они были целы, живы, не озверели и не сдались.

Первым я увидела Райнера. Обнажённый по пояс, он перетаскивал мешки с подгнившими овощами из гуманитарной повозки. Пацан, которому скоро вешать мечи на бёдра и умирать во имя даже не своего государства, пока таскал жратву для тех, кто завтра будет драться за плесневую корку.

— Джой! — он бросил мешок и подбежал ко мне, будто я — не двадцатилетняя девка с проклятым прошлым, а его мать. Я растерялась, но потом подхватила, обняла, чмокнула в лоб. Ему тринадцать, но он уже командир. И всё равно — ребёнок. Этот мир чертовски долбанулся.

Мы пошли к нашему «месту» — куску промокшего тента, где сидела Энни. Точила палку ножом, так упрямо и методично, как будто собиралась воткнуть её в чью-то грудь.

— У тебя уже взгляд убийцы, милая. Всё идёт по плану? — сказала я, сев рядом.

— Я боялась за тебя, — бросила она, не поднимая головы.

Я вздохнула. Получилось слишком уж устало.

— Со мной всё в порядке, — и соврала, но красиво.

Потом подошёл Бертольд.

— Я нашёл книгу! Почти целую! Правда, без начала, середины и концовки... но слова — настоящие. Вот!

Я улыбнулась. Не потому что было весело, а потому что он — светился. И мне нужно было сохранить этот свет хотя бы на вечер. Мы сели в круг. Я вытащила из-за пазухи конверт и положила перед ними.

— Работаю теперь в «Голосе Стен». Прямо как настоящая журналистка. С титулом и обещанием следить за речью.

— Там было красиво? В Митрасе? — спросил Райнер.

— Настолько, что мне хотелось спрятаться в выгребной яме. Но я справилась. А ещё... — я потянулась, чувствуя, как ломит спину, — завтра еду в Разведкорпус. Брать интервью у их нового командора Эрвина Смита.

Энни кивнула. Но губы её дрогнули. Я знала, что она боится. Потому что я — единственная взрослая в нашей маленькой, изломанной, уродливой семье.

— А ещё… — я ткнула в конверт. — Завтра снимаете жильё в Тросте. Хоть дырку без окон. Главное — крыша. Я хочу, чтобы вы выбрались отсюда. Купите одежду и поешьте нормально.

— А ты? — спросил Бертольд.

— А я — буду возвращаться так часто, как получится. Не обещаю, но постараюсь.

— И нам нужно тренироваться? — уточнил Райнер, не глядя.

— Обязательно. Скоро — кадетское училище. Потом — Военная полиция.

И в этот момент все трое — кинулись ко мне. Обняли, как будто я не вернулась — а воскресла. И я не смогла сказать ни слова. Просто вцепилась в них руками, вдыхая запах пыли, сырости и детских затылков. А внутри скреблось, выло, стонало: Ты им не мать. Ты не командир. Но ты — единственная, кто ещё может уберечь их от безумия.

Когда мы распрощались, я собрала свои пожитки. Выпрямилась. Выдохнула. Пошла в Гарнизон, где меня уже ждали. Первая командировка. Первый выезд. Первое чёртово интервью на этом острове. Командор Эрвин Смит. И пусть я не была к этому готова — да похер. Я просто шла.

***Конюшня Гарнизона встретила меня вонью соломы, навоза и равнодушия. Мне выдали лошадь, которая посмотрела на меня так, будто знала: я ни разу в жизни не сидела в седле. Я получила карту, короткий инструктаж и напутствие в духе: если упадёте — постарайтесь не под лошадь, а рядом.

— До Каранеса около восьмидесяти километров, — сказал один из рядовых, передавая мне поводья. — Не тормозите по пути. Разведкорпус ждёт.

Ага. Ждал. Свою ходячую сенсацию в ботинках с грязью из беженского лагеря и в костюме, подаренном добрым парнишкой из Гарнизона. В Марлии у нас были машины. У меня был бомбардировщик, чёрт побери. А теперь — седло, натёртые бёдра и лошадь, которую, кажется, звали Скотина. Очень символично.

Штаб Разведкорпуса находился в Каранесе — городе-приграничнике, который стал одним из логистических центров после падения Шиганшины. Идеальный плацдарм: рядом лес, удобные дороги, и, главное, только отчаянные сюда добирались по доброй воле.

Само здание напоминало замок. Мрачный, неуютный, пропитанный дисциплиной. Место, где за чашкой чая обсуждали, сколько человеческих тел потеряли в этот раз, и стоит ли туда отправлять новичков.

Я спешилась и уже стояла перед воротами, когда услышала резкое:

— Кто такая? Куда?

Я вытащила допуск и сунула в лицо солдату. Он скривился, кивнул, а затем махнул кому-то — ворота открылись.

Меня встретил молчаливый тип с эмблемой «Крыльев Свободы». Впервые я подумала, что это ирония. Свобода здесь — лишь в праве выбрать, в чьей пасти сдохнуть: шестиметровой твари или той, что повыше. Он ничего не сказал. Повёл вверх — по лестницам, мимо карт, мимо бойцов с пока ещё живыми глазами. Чем выше мы поднимались, тем тише становилось.

Он остановился перед тяжёлой дверью, отдал честь и ушёл. Я поняла: кабинет Эрвина Смита. Выдохнув, постучала.

— Войдите, — прозвучало изнутри.

Я просунула голову:

— Командор, это Джой. Найл Док должен был сообщить, что я приеду…

Он сидел за столом, с засученными рукавами и расслабленными подтяжками, будто тело давно устало держаться в рамках формы. Перед ним громоздилась кипа рапортов, а рядом остывал чай, на который не хватало времени. В лице читались утомление, сосредоточенность и — как ни парадоксально — доброта. Та, что прорывается сквозь щели между приказами и потерями.

— Джой. Помню вас. Заходите, — сказал он, не поднимаясь.

Я вошла. Закрыла за собой дверь — и тогда увидела его.

Он стоял у окна. В форме. Без куртки. С этим нелепым жабо, которое словно бросало вызов всему остальному в его облике. Сердце моё сделало резкий, болезненный скачок вниз, будто внутренности отозвались на что-то знакомое и слишком сильное.

— Боже, какова вероятность, что в пределах стен двое людей будут носить это дурацкое жабо? — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

Он медленно скрестил руки на груди. Спокойно. Почти лениво.

— Это вы, Радость, — сказал он. — Только радости нам сейчас и не хватает.

Я застыла. Этот голос. Этот ледяной сарказм, тянущийся по коже, как царапина. Это лицо, которое запомнилось не столько чертами, сколько напряжением в челюсти, молчанием в глазах. Эти чёртовы глаза.

— Вы знакомы? — спросил Эрвин, взглянув сначала на него, потом на меня.

— Да, — ответили мы одновременно.

— На приёме в Митрасе, — начала я, чувствуя, как голос стал немного суше. — Мы… разговаривали. Я так и не узнала его имени. Что, признаю, ужасно бестактно.

— Леви Аккерман, — сказал мой новый знакомый, не сдвинувшись ни на сантиметр. — Капитан Разведкорпуса. Теперь знаете.

— Леви Аккерман… — повторила я, почти шепотом, пробуя звучание, словно вино, которое не решаешься проглотить сразу. Затем повернулась к Эрвину: — Командор, мы тогда… курили и вели светскую беседу.

— Капитан, — с ленивой усмешкой отозвался Смит, не скрывая иронии. — Не знал, что ты ведёшь светские беседы. И куришь.

— Курила только я, — сказала я быстро, почти защитно. — Капитан просто стоял рядом.

— …и поддерживал светскую беседу, — вставил Леви с той самой дозой сарказма, в которой был и укол, и тёплая насмешка. Я не удержалась и хихикнула — неловко, но искренне, как будто сердце на секунду отпустило.

Эрвин жестом указал на кресло. Я села, стараясь не показать, как дрожат колени. Леви остался у стены — в той особой стойке, из которой веяло: я здесь, но мне плевать. Он держал кружку не за ручку, а всеми пальцами, сжимая её, будто только так она могла не выскользнуть.

— Командор, — начала я, собравшись. — Мне поручили взять у вас интервью. Без особой провокации, без дешёвых сенсаций. Просто… людям нужно знать, кто стоит во главе передового подразделения. Им нужно лицо. И ваше — идеально подходит.

Он кивнул. Сдержанно. Почти машинально.

— Спрашивайте.

— Сколько вы уже командуете Разведкорпусом?

— С весны восемьсот сорок шестого, — ответил он. Спокойно, но с той тенью, что ложится между словами, когда за ними слишком многое. — До меня был Кис Шадис. Сейчас он обучает новобранцев. Я вступил в должность сразу после провала одной из крупных операций. Потери тогда были… тяжёлыми.

Леви тихо вздохнул. Его взгляд скользнул в сторону, к окну. Как будто именно за ним, в сером, неподвижном воздухе, всё ещё висели те, кто тогда не вернулся.

— Простите, — произнесла я, мягко, почти извиняясь за вопрос, который всегда был ближе к ране, чем к биографии. — А каким вы были до того, как стали командиром? Как боец?

Эрвин усмехнулся. Не весело. Усталой, сухой тенью на лице, где усмешка была ближе к воспоминанию, чем к эмоции.

— Упрямым. Любопытным. Наивным до безрассудства. Я верил, что знание — важнее жизни. Что будущее стоит только смелости. Тогда казалось, что всё можно понять, если не бояться смотреть. Сейчас понимаю: цена — это люди. Те, кого ты теряешь, пока ищешь ответы. Смелость — ничто, если ты остаёшься один.

Я кивнула.

— Последняя вылазка была успешной?

— Мы смогли сократить потери, — ответил он, и голос его стал чуть тверже. — Благодаря действиям Леви. Его отряд — самый эффективный за последние года. С того момента, как он пришёл в Разведку, мы стали терять меньше, а получали больше. Он знает, как убивать титанов — и как не терять при этом людей.

Леви поставил чашку на подоконник:

— Не приписывайте мне героизм. Я просто знаю, где резать.

— Это и есть геройство, капитан, — сказал Эрвин.

Я продолжала писать. Карандаш скользил по бумаге, а внутри что-то дрожало — не страх, нет. Трепет. Эти двое были разными — один молчаливый, как порох перед судьбоносной искрой, второй спокойный, как горизонт до шторма. Но в них текла одна и та же кровь: горячая, верящая, упрямая. Кровь людей, на которых ещё можно было ставить. Им я могла бы доверить жизнь.

— Что вам удалось узнать в последнее время? — спросила я, отрываясь от блокнота. — Из того, что можно озвучить. Что-то, что даст людям хоть крошку уверенности, что мы не топчемся на месте.