Часть 9. Сильнейший воин, чай и другие неофициальные данные (2/2)

Эрвин чуть склонил голову, будто ловя баланс между правдой и протоколом:

— Мы собрали больше данных о поведении титанов. Некоторые из них действуют… не хаотично.

— Вы полагаете, ими кто-то управляет?

Он посмотрел на меня внимательно, с тем уважением, которое не дарят по должности, а только за прямоту:

— Пока это гипотеза. Но она многое объясняет.

— Эти твари слишком уж прицельно жрут людей, — фыркнул Леви от окна. — Даже крысу можно изучить. Если она ведёт себя, как крыса.

Я повернулась к нему:

— Значит, вы уверены, что ими кто-то руководит?

Он пожал плечами — резко, как будто сбрасывал с себя лишнюю эмоцию:

— Я не думаю. Я вижу.

— Кто занимается исследованиями? — спросила я, чувствуя, как в голос просачивается лёгкий холод интереса, почти профессиональный.

— Лаборатория, — ответил Эрвин. — Научные сотрудники, архивариусы, прикомандированные медики. Руководит майор Ханджи Зое. Мы собирали всё: от структуры мышц до регенеративных механизмов, от поведенческих паттернов до мутаций костей. Недавняя находка — металлический обломок в шейном отделе одного из титанов. Сплав вне классификации. Не соответствует ни одному известному нам металлу.

Я перевела взгляд на Леви. Он по-прежнему стоял у окна, будто отгороженный от нас невидимой перегородкой, но по его лицу скользнуло еле заметное напряжение. Как будто он этот металл уже видел, держал, а, может быть, и вырывал из мёртвого тела. Не впервые же.

Я сделала пометку: металл — не с острова. Хотя отлично знала, откуда он.

Интервью подходило к концу. Я отложила карандаш, закрыла блокнот и чуть наклонилась вперёд:

— Командор… Можно напоследок банальность? Но людям это важно. Им нужны слова. Такие, которые можно держать в голове вместо молитвы.

Эрвин выдохнул, откинулся в кресле, сцепил пальцы на животе:

— Граждане могут спать спокойно, — произнёс он. — За их покой отвечает Разведкорпус. И сильнейший воин человечества — Леви Аккерман.

Повисла пауза. Та самая, в которой даже чай в чашке стынет быстрее, будто не вынося тяжести произнесённого.

Я повернулась к капитану. Он медленно отлип от окна, словно с усилием, как будто что-то в позвоночнике протестовало против движения. Развернулся ко мне — и в этом развороте было всё: старая боль, глубоко засевшее нежелание вступать в любые диалоги, и презрение. Не ко мне — к самому понятию «сильнейший воин человечества», как к фальшивой медали, вручённой посмертно.

На лице у него было выражение человека, которого только что обрызгали остывшим кофе — в день, когда он впервые за месяц надел чистую и глаженную рубашку.

— Сильнейший воин человечества? — переспросил он, будто смакуя это словосочетание, как тухлое вино. Его голос был тише обычного — и оттого звучал опаснее.

Я фальшиво-весело хлопнула в ладоши. Прямо как актриса, вынужденная продолжать спектакль, даже если сцена горит.

— А по-моему, звучит вдохновляюще. Читательницы обожают героев. Особенно тех, что сексуальны, с загадочным прошлым и ветром в волосах… Как вы.

Он сделал шаг вперёд. Всего один. Но воздух между нами тут же стал плотным, почти вязким. Я уловила движение его дыхания. Вес взгляда. И задержала свой.

— Вы вообще видели меня после вылазки? — процедил он. — Насколько сексуальным может быть человек, на котором кровь трёх титанов и половина кишок разведчика?

Он замолчал. На мгновение. Как будто даже пауза была частью удара.

— А в моих волосах, если уж вас так интересует, — продолжил он, не отрывая взгляда, — засохшие куски костей, фрагменты мозгов. И, кажется… чей-то ноготь.

— О боги, — выдохнула я, театрально прикрывая рот ладонью, будто этот жест мог хоть на секунду заглушить внутренний трепет. — Вы ведь понимаете, что половине спален за стенами Роза и Шина на это плевать? Они мечтают о вас. Ночами. С замиранием сердца. И иногда — не только сердца.

Он изогнул бровь — медленно, точно, как человек, привыкший к абсурду, но всё ещё не утративший способности удивляться.

— В половине спален?

— Остальные просто не умеют читать, — ответила я и улыбнулась. Не широко, а тонко, с изломом и колючей поддёвкой — именно той улыбкой, которую всегда лучше игнорировать, если не хочешь вляпаться в разговор, где проигрываешь ещё до начала.

— Вы явно не та, кто должен писать про героев, — произнёс он с ленцой в голосе. — Вы — та, кто потом выпустит статью: «Сильнейший воин оказался не таким уж и сильным в постели».

— Только если вы позволите мне провести расследование. Лично.

На этом слове он едва заметно прикусил внутреннюю сторону щеки. Я уловила это движение — нечаянное, почти интимное в своей обнажённости. Он не ответил. Просто поднял кружку и сделал глоток. Спокойно. Равномерно. Как будто внутри не клокотало.

— Если вы это напечатаете, — сказал он, опуская кружку на подоконник, — мне придётся отвечать за каждую истерику, за сломанные лавки, за возбужденных гражданок, которые решат, что я их последний шанс на оргазм и на спасение.

— Ну… вы же сильнейший воин человечества, — сказала я, склоняя голову чуть вбок, будто всерьёз. — Справитесь, капитан Аккерман. По уставу, наверное, положено.

Он подошёл ближе. Ещё ближе. До того расстояния, где запах его кожи стал реальнее слов, а дыхание — ощутимым, с терпкой ноткой чая и усталости. Воздух между нами перестал быть воздухом — стал полем, в котором не хватало только искры. Мне стало жарко. Сердце провалилось куда-то в желудок, свернулось, как жгут. Но я не отступила. Я держалась. До последнего взгляда.

— Вам же потом с этим жить, Джой, — сказал он негромко. Словно предупреждение. Или просьба.

— Я справлюсь, капитан, — ответила я. Голос чуть дрогнул, но я удержалась. Не отступила.

Он склонился ещё ближе. Словно тень легла на губы.

— Или вас мне тоже придётся спасать? — прошептал он.

И в этой близости не было ни угрозы, ни соблазна. Только невыносимое знание: один шаг — и мы оба упадём.

Эрвин всё это время сидел молча — с выражением лица человека, который случайно оказался в одной комнате с двумя взрослыми приёмными детьми и внезапно понял: дальше будет либо свадьба, либо мордобой. И ни к тому, ни к другому он, откровенно говоря, был не готов.

— Думаю, материал получится достойным, — наконец произнёс он, выпрямляясь. Голос — чуть суше, чем раньше. — Вы оба уже хорошо разогрели аудиторию.

Я откинулась в кресле и выдохнула. Медленно. Словно только что выбралась из воды, где дышать нельзя. А Леви… он продолжал смотреть. Не отводил взгляда. Даже тогда, когда я поднялась и направилась к двери.

И только когда пальцы коснулись дверной ручки, он сказал:

— Джой…

Я обернулась. Всё внутри — как струна, натянутая до скрипа.

— …статью покажете до публикации. Или я покажу вам, насколько сексуальным может быть удар под дых.

Я рассмеялась. Громче, чем собиралась. Возможно, немного нервно, но искренне.

— Только если сдержите обещание, капитан.

— Какое?

— Танец. Вы обещали. На том приёме в Митрасе.

Он не ответил. И я не ждала. Присела в театральном реверансе, медленно, с иронией, почти по-женски — и вышла.

Впервые — с лёгкой дрожью в ногах. И с полным, пугающе ясным пониманием: я хотела увидеть его снова. Хотела — и боялась. Одновременно. До самых кончиков ногтей.

***Солнце висело низко, будто только-только начинало приоткрывать глаза после долгой комы. Воздух был тягучим, медно-янтарным, с привкусом пыли и железа. Я как раз закрепляла сумку на седле, когда услышала шаги. Быстрые, но без спешки. Такие бывают у людей, к которым давно привыкли прислушиваться. И которым не нужно доказывать своё право на звук.

— Мисс Харт, — позвал голос, который теперь я могла бы узнать даже сквозь артиллерийский залп или грохот копыт.

Я обернулась. Эрвин.

Он шёл прямо, как будто до сих пор нёс на плечах чью-то смерть. Или десятки. И всё же в его походке была сила — не военная, а человеческая: в том, как он смотрел, не отводя взгляда, будто снова что-то задумал. А в глазах — та самая искра. Невесомая, но яркая. Она всегда означала одно: идея уже родилась. И, к несчастью или к счастью, теперь ты — её часть.

— Ваш… спор с Леви, — начал он, и уголки его рта чуть дрогнули, словно от отблеска улыбки, которую он всё же решил не показывать, — натолкнул меня на мысль. Я считаю, вам стоит взять интервью не только у меня. Но и у капитана Аккермана. А также у майора Ханджи Зое. И у второго по силе нашего воина — Мика Закариаса.

— Правда? — я приподняла бровь. — Вы хотите, чтобы эти трое говорили вслух? И при свидетелях?

Он хмыкнул. С тем самым выражением лица, в котором и вызов, и интерес, и лёгкий намёк на безумие — будто он только что предложил мне сыграть в шахматы с тигром на крыше горящего здания.

— Уверен, им будет что рассказать. Особенно если вы сумеете их немного... расшевелить, — сказал Эрвин с той хладнокровной доброжелательностью, за которой обычно скрываются поджоги городов.

— Ну, с Леви уже получилось, — отозвалась я, проводя ладонью по шее лошади, как будто вся сцена не стоила и упоминания. — Согласую с Магнусом. Думаю, он не станет возражать.

— Не стоит беспокоиться, — отрезал Эрвин, подходя ближе. Его голос был почти небрежным, но в каждом слове чувствовалась точность. — Я сам поговорю с Драйзером. Уверен, он согласится.

Эрвин сделал короткую паузу.

— Вы хорошо начали, Джой. Не упустите темп.

Я кивнула. Подтянула стремена с тем видом, как будто прекрасно знала, что делаю. Даже если всё внутри дрожало.

— Тогда я вернусь, — сказала я. — И, как минимум, заставлю капитана Аккермана пожалеть, что он вообще заговорил на том балконе. В хорошем смысле, конечно.

Эрвин взглянул на меня с лёгкой, почти отеческой усмешкой. Так смотрят командиры, которые уже знают исход будущего боя, но позволяют тебе думать, что всё ещё можно изменить. Что у тебя есть выбор.

— Я в этом не сомневаюсь.

Он отступил в сторону, освобождая путь. Я тронула поводья, лошадь шагнула вперёд. Медленно, ровно. Земля под копытами была тёплой. И только через пару шагов я позволила себе обернуться.

Эрвин всё ещё стоял там. Один. Смотрел мне вслед.

А в голове, словно заклинание, повторялась фраза Леви. Ровная. Глухая. Обволакивающая, как дым после выстрела: «Вам же потом с этим жить, Джой». И мне захотелось узнать, каково это — жить рядом с обладателем этого голоса. Быть с ним. Чувствовать его на коже. Между бёдер. На грани чего-то большего.