Часть 3. Парадиз — новое направление для тех, кому слегка за двадцать (2/2)

— Уточняйте тут.

Они ответили:

— Мы вызовем наряд и наденем смирительную рубашку.

Я пошла.

Кабинет Фогеля пах валерьянкой, бумагой и старой мебелью, впитавшей слишком много чужих историй. Он был похож на учителя истории, которого все уважали. Сидел, сложив руки в замок, и говорил так, будто боялся спугнуть свою собственную мысль, а смотрел — глубоко, сухо и… с каким-то невыразимым уважением к тому, что ты ещё не умер.

— Присаживайтесь, мисс… — он глянул в карту. — Уитакер?

— Ага. Радость, только с горчинкой, — я плюхнулась в кресло, как в кресло пилота. Тоже с ощущением, что вот-вот разобьюсь.

— Расскажите, что случилось.

— Я не спрыгнула. Уже неплохо, согласитесь.

— Почему вы сидели на окне?

— А вы никогда не думали о том, что такое «умирать»?

Он и бровью не повёл и не начал креститься, как какая-нибудь бабка при виде самоубийцы. Просто записал что-то — медленно, но я была уверена, что ему не впервой. Мне захотелось пошутить ещё. Хотелось выдать ему порцию своего отборного сарказма, знаете, что-то колкое, но не смогла. Там, внутри, что-то замерло.

— Вам больно? — спросил он.

Он попал. В то, что я привыкла прятать под иронией, под сексом, под вином, под пуленепробиваемой маской «пошли вы все на хуй».

— Мне скучно, — выдохнула. — А иногда это хуже, чем боль.

Он долго молчал. Смотрел так, как будто проверял, осталась ли у меня душа за всем этим сарказмом.

— Давайте так. Я не буду задавать глупых вопросов, а вы не будете делать глупых поступков. Просто… заходите иногда. Необязательно говорить. Можно просто приходить.

— А если не приду?

Он улыбнулся — совсем чуть. Почти жестом.

— Джой, каждый ваш приход в этот кабинет станет вашей маленькой победой над той болью, которую вы пытаетесь скрыть за всем этим, — он обвел меня карандашом. — Со временем вы разберетесь сами, а я лишь могу задавать вопросы.

Да, и вопросы его были правильными. Вот тогда я впервые подумала: может, не все хотят меня исправить. Может, кто-то просто ждёт, когда Радость сама решит жить дальше.

Я пришла домой чуть раньше обычного — редкий случай, когда не пришлось шататься по району, изображая, будто у меня есть дела. Распустила волосы — пусть пахнут вином, табаком и тревогой. Надела чёрные штаны, майку с выцветшим принтом, где когда-то были розы, а теперь просто клякса из-за частых стирок.

Мне было плевать. Скоро я уеду. Сегодня — прощальный ужин.

Из кухни доносилось фальшивое пение Зика. Он нарочно пел громко, не попадая ни в одну чёртову ноту — просто чтобы меня позлить. На нём был его странный фартук с надписью Mein Koch, meine Regeln. Он знал, что я его ненавижу, поэтому носил его с особым изяществом.

— Ты порежешь сыр, пока я тут всё не спалил к херам? — крикнул он, не оборачиваясь.

— А если я хочу, чтобы всё вокруг пылало? — рявкнула я, заходя на кухню.

— Тогда садись, пей вино. Это тоже метод самоуничтожения.

На столе уже стояли две бутылки красного сухого. То самое, что вызывает меньше всего утренней ненависти к себе. Не то чтобы мы были знатоками. Просто с годами вырабатывается циничная мудрость: выбирай алкоголь по количеству утренних сожалений, а не по букету.

Овощи, хлеб, сыр, пара подгоревших баклажанов, которые Зик жарил с видом шеф-повара лучшего марлийского ресторана, и миска с оливками, от которых Моди морщилась, как будто они символизировали весь политический режим этой сраной страны.

Они пришли вдвоём. Моди — в своём чудовищном сером свитере, в котором она могла бы пойти и на митинг, и на свадьбу, и в могилу. Паскаль — в белой рубашке, из тех, что надевают только на экзамены и жалостливые собеседования. Он нервничал. По нему это всегда видно — будто внутри него работал счётчик тревожности, и сейчас он тикал на повышенной частоте.

— Ну здравствуй, потенциальная вдова и её дружок, — открыла я дверь с усмешкой. — Проходите. Вино уже затрахалось ждать.

Мы расселись прямо на полу, как делали в самом начале этой странной дружбы. Стулья казались нам судьями — сидишь на них и сразу чувствуешь, как тебя оценивают: осанка, манеры, сколько говна у тебя в голове.

Моди курила быстро, с яростью, будто пыталась выкурить тревогу до фильтра, Паскаль пил, как будто у вина была душа и с ней надо было познакомиться, а Зик рассказывал историю о генерале, который когда-то поджёг свой кабинет, лишь бы не писать отчёт. Я смеялась. Мы все смеялись. Скорее всего, это было враньё. Хотя, может, и правда. Да и какая, к чёрту, разница?

— Мне будет не хватать тебя, — тихо сказала Моди, будто извиняясь.

— Ты так говоришь, словно я уже в могиле, — хмыкнула я.

— Миссия на Парадиз — почти то же самое, — буркнул Паскаль. — Особенно если учитывать, что мы не знаем, вернёшься ли ты.

На мгновение наступила тишина. Не гробовая — просто такая, где все понимают, что дальше будет сложнее. Зик налил нам ещё. Стаканы звякнули, как слабый звон напоминаний, что ещё никто не умер.

— Джой справится, — сказал он. — Её невозможно убить. Марлия пыталась. Сколько уже? Даже я сбился со счёта.

— Официально — сто сорок три вылета. А сколько неофициально… ну, скажем, я столько раз должна была умереть, что у смерти уже аллергия на моё имя. Так что спасибо за доверие, милый, и за новую миссию, — подмигнула я.

Мы пили. Мы жевали. Мы жили. А потом выбрались на балкон.

Лето в Либерио бывало липким, как исповедь. Воздух держался на сигаретном дыме, запахе городских помоек и вишнёвом небе, которое всегда казалось чуть фальшивым на фоне всей этой сраной жизни. Снизу кто-то брёл с гитарой. Из одного окна раздавался женский визг, из другого — чей-то бессмысленный кашель. А у нас было тихо.

Паскаль положил голову Моди на плечо. Она погладила его по волосам — рассеянно, по-своему нежно. Я смотрела на них и думала: может, у кого-то из нас всё-таки получится быть нормальным. Если не счастливым, то хотя бы не конченными идиотами.

Зик подошёл, уселся рядом и взял меня за руку.

— Только не влюбляйся там, — сказал он, глядя на звёзды.

— Постараюсь, — сказала я. — Хотя, знаешь, с тобой конкурировать тяжело. Ты же у нас такой классный.

Он усмехнулся, но глаза были мягкие. До ужаса настоящие. Если бы вы знали Зика Йегера лично, то не поверили, что они у него такими бывают.

— Возвращайся, Джой.

— Ты мне это уже говорил, — я улыбнулась ему, хотя его забота иногда смущала меня до дрожи.

— И скажу ещё. И ещё. Сколько нужно. И, если что, я приду за тобой.

— О, это ты тоже уже говорил. Романтик хренов.

Он засмеялся. И мы снова замолчали. В этой тишине, в этом вине, в этой полурассыпавшейся квартире, где никто не говорил «прощай» вслух, я вдруг поняла: я буду скучать по ним.

Через пару дней меня ждала долгая дорога. Туда, где всё или начнётся, или наконец закончится — на Парадиз.