Часть 3. Парадиз — новое направление для тех, кому слегка за двадцать (1/2)

До начала операции на остров Парадиз оставались считаные дни. Как я и сказала Зику, со стопроцентной вероятность психиатрическую проверку не пройду. Поэтому решила заглянуть к своему мозгоправу — доктору Герхарду Фогелю. Я ходила к нему по наитию, то есть редко и внезапно для него и себя. Он, наверное, осуждал, но вслух не говорил. Я же считала победой сам факт визита.

Кабинет доктора находился на втором этаже старого здания в административной части Либерио — туда вела скрипучая лестница, пахнущая пылью и уксусом. Стены выцвели до цвета аспирина, а мебель пахла то ли старостью, то ли самими стариками. Идеальное место, чтобы поговорить о боли. Душевной, конечно.

Доктор Фогель всегда казался мне человеком, который мог бы работать разведчиком: голос у него был мягкий, но цепкий. Очки вечно сползали, а ладонь он клал себе на колено — жест, будто сдерживал собственные мысли. Но ум был острый. И глаза — те самые, в которые хочется либо солгать, либо выложить всё, включая детские грехи. Почему-то одновременно.

— Давненько вы, мисс Уитакер, — сказал он, не отрываясь от блокнота.

— Я теперь только по праздникам, — я не уселась, а развалилась в кресле, будто пришла не на приём, а в бар. — Сегодняшний повод — скорый конец моей жалкой жизни.

Он кивнул. Мы с ним были на «вы», потому что иначе сдерживать дистанцию было бы невозможно, а дистанция с пациенткой вроде меня — штука необходимая.

— Я уезжаю в командировку. Знаете куда? На Парадиз. Сроки — туман, как и сама цель, — выдохнула я, будто сообщала о предстоящей казни.

— Добровольно?

— Не совсем, но и не под дулом.

Он что-то записал себе в блокнот, а я заметила, как чуть дрогнули его брови. Микрожест — но для Фогеля это был почти крик.

— Вы ведь знаете, что у меня зависимость? — спросила я, глядя в его руки, а не в лицо. — Алкоголь. Сигареты. Зик. Последнее — самое разрушительное, безусловно.

— Зик Йегер — ваш… партнёр?

— Скорее автор пьесы, в которой я всё ещё играю главную роль. Он говорит, что любит меня. Наверное. А я… не знаю. Почти девять лет вместе, и всё равно ощущение, будто я — персонаж в его сценарии. Роль, прописанная заранее. И весь зал уже знает развязку. Короче, да, знают все, кроме меня.

— Почему вы продолжаете?

Я прикусила губу. Ответ был простой, но поганый.

— Потому что с ним мне кажется, что я кому-то нужна. Что я не исчезаю в воздухе. Он — мой якорь. Потому что одной мне по-настоящему плохо. И, когда мы только познакомились, он не отвернулся, даже когда понял, что я внутри треснула, как ржавый чайник. Зик принял меня такой. Не исправлял — просто взял и оставил у себя.

Доктор не перебивал. Его молчание всегда было лечебным.

— А теперь я еду туда, где его не будет. Ни его, ни Моди. И я боюсь, но не того, что погибну и не боли — я к этому уже привыкла. А того, что останусь наедине с собой. С той самой девочкой — брошенной, лишней, которая себя не спасла.

— То есть вы боитесь не одиночества. Вы боитесь столкнуться с собой?

Он выстрелил в точку.

— Да. Я — плохая компания. Для себя особенно. Я та, кто может вытащить человека из петли, но сама держится за собственную.

Он что-то записал, не отрываясь от карандаша. Потом поднял взгляд и спокойно произнёс:

— Диагноз, если хотите: депрессивное расстройство с тревожным компонентом и признаками зависимого поведения. Ваш способ самоповреждения — не только алкоголь. Это ещё и выбор миссий, где можно погибнуть. И людей, рядом с которыми вы внутренне сгораете. Это ваш способ контролировать боль — через близость к смерти.

Я не ответила, а только усмехнулась.

— А если мне это… нравится?

— Это не отменяет диагноза. Это говорит о том, насколько он стал частью вас.

Доктор Фогель встал, подошёл к кувшину, налил воды в стеклянный стакан и подал его мне. Я не просила, но выпила. Глоток был горьким, как будто он знал, что я перед этим курила натощак.

— Как вы думаете, я вернусь? — спросила я, глядя в окно, где листья гнулись, как согнутые спины.

— Думаю, вы хотите жить. Несмотря на всё, что с собой делаете. Вы хотите жить, даже если пока не уверены зачем.

Вот он, доктор Фогель. Ни драмы, ни жалости — только диагноз и шанс. Я кивнула, встала, накинула куртку.

— Увидимся, если всё закончится. Или… если заглянете на мои похороны.

Он улыбнулся почти невидимо:

— А если всё только начинается, мисс Уитакер?

Хотелось бы ему верить. И, может, отчасти — я верила. Во мне что-то чесалось так, как будто под кожей просыпалась та, кто когда-то хотела быть живой.

Я знала, как вести войну. Искать Координату — сложно, но не невозможно. Особенно, если у тебя есть план. Я знала, что Марсель или сам придумает что-то изощрённое, жестокое, в духе «чистой» идеологии марлийских элит, или как раз эта марлийская элита ему подскажет. Знала и то, что дети — Энни, Райнер, Бертольд — просто выполнят приказ. Потому что надеются стать «порядочными» гражданами великой страны. Каждый раз смеюсь с этих «достойных» и «порядочных». С этих дрессированных, сжавших зубы, сломанных — и всё ещё верящих.

Я пошла домой. Вечером у нас было назначено что-то вроде свидания на четверых: я, Зик, Моди и Паскаль.

Как я и думала ещё четыре года назад — из них получилась хорошенькая парочка. Люди науки, оба. Моди всегда хотела быть нужной, Паскаль — вечно нуждается в ком-то. Особенно после смерти отца, великого гения, который, увы, забыл, что ребёнку нужен не только интеллект, но и плечо. Я смотрела на них и чувствовала… тёплую боль. Как ожог от чая — когда вроде бы мелочь, но язык и нёбо долго помнят. В целом — я была за них рада. Честно. Но часть меня немного завидовала тому, что не умеет любить так же.

Пока шла домой, думала над словами доктора Фогеля. «А вдруг всё только начинается?»

Как будто в этом вопросе была зашита пощечина судьбе.

Может, я и правда исцелюсь на острове. Без Зика. Без привычного привкуса сигарет по утрам. Подружусь с собой. Забуду про алкоголь — хотя бы на время. Прикиньте, да? Будет иронично, если именно вдали от него, в враждебной зоне, я пойму, что любила его всё это время и просто не выдерживала этой близости. Как кошка, которая ластится, а потом царапает. Может, любовь у меня тоже такая — израненная, хриплая, на костылях.

Ну, увидим. Мир давно устроен как палата интенсивной терапии: каждый дышит в кислородной маске, а люди вокруг делают вид, что всё под контролем.

Пока я шагала по пыльной улочке, мимо тускло освещённых окон, в голове всплыла первая встреча с Фогелем. Это была случайность. Ну, если считать, что зависание на подоконнике пятого этажа в одной пижаме — это, конечно, «поведение психически здорового человека».

Было лето. Июль, кажется. Город плавился, как дешёвый сыр. Я сидела на подоконнике — босиком, в старой майке, с сигаретой в зубах и разбитыми костяшками. Кулаки были в крови: незадолго до перекура я дубасила стену, потому что бить людей всё-таки наказуемо. Пепел падал вниз, медленно, как радиоактивный снег.

Снизу кто-то заорал:

— Ты что, с ума сошла?!

Я крикнула в ответ, не глядя:

— С ума — это купить жильё в этом районе, придурок!

Потом просто вернулась в квартиру, села на пол и закурила новую.

И вдруг — стук в дверь. Такой, с каким стучат в чужие жизни, когда тебе заплатили за это: аккуратно, но с намёком на то, что, если не откроешь, выломают нахер. На пороге — офицер из психздрава, с двумя помощниками. Один из них выглядел так, будто всю жизнь ненавидел мать за то, что она родила его в Марлии. У него были такие глаза… обиженные.

— Добрый вечер. У нас информация, что вы могли… — он поискал слово, нашёл: — навредить себе.

— Уже навредила, — показала им кулаки. — Вам тоже в морду прописать?

Они предложили «пройти с ними для уточнения психологического статуса».

Я сказала: