Глава 9 (1/2)

Иногда, в каких-то совершенно безумных фантазиях, Белла заходила совсем далеко, и могла дерзнуть достаточно, чтобы на мгновение представить, почти так же чётко, как сейчас, что Эдвард вдруг возвращается.

Он появится в её комнате без приглашения, как всегда делал раньше, будет на коленях молить о прощении, клясться, что совершил фатальную ошибку, и что она — это всё ещё самое ценное и важное из того, что случалось с ним за все его сто лет — солнце среди полуночи, как он когда-то назвал её.

Какая очаровательная брехня!

Или то, как он резко появится из ниоткуда во время какой-то очередной её глупости вроде катания на байках, сродни «роялю из кустов», и волоком утащит от надвигающейся беды, попутно читая разъярённые стариковские нотации. Она даже на маленькую, ничтожную долю секунды представила себе это перед прыжком со скалы, хоть так и не смогла до конца себе в этом признаться — всерьёз надеяться на такое было чересчур даже для такой наивной дурочки, как Белла. Она стояла над обрывом, но вместо реалистичной галлюцинации, ради которой всё это безрассудство и затевалось, больше всего на свете хотела увидеть любимое, самое прекрасное на свете лицо — настоящее, реальное, осязаемое. Не плод её воображения.

Но с тех пор он ни разу не спас её. Её спасал Джейкоб.

Иногда, примерно в первый месяц после его отъезда, когда ещё не до конца ослабла её вера, что это всё какая-то безумная ошибка, она представляла, как будет ругать его, когда он вернётся.

Он ведь должен был вернуться!

Она представляла, что будет истошно орать, кидать в него вещи, разбивая их об его каменную голову (от чего ему, конечно, не будет никакого вреда — зато как эффектно бы это выглядело!)

Представляла, что выскажет ему всё, что думает: не скупясь в выражениях, подбирая самые едкие, злобные, саркастичные из всех, что только могли прийти ей в голову. Представляла, как он будет молча ждать, стойко выслушивая весь поток её болезненного сознания, или попытается поймать её за руки, чтобы она перестала крушить всё вокруг, а она скажет ему что-то настолько болезненное и ядовитое, чтобы он ощутил хоть каплю, хоть частичку той боли, через которую заставил её пройти.

Но сейчас она просто пыталась разобраться с тем, что в данный момент вообще происходит. Мозг отказывался воспринимать его, как живого, сидящего с ней в её машине, всего в нескольких сантиметрах от неё.

Он был совсем рядом, это был не глюк, не видение, и вряд ли это был сон, ведь она помнила, как проснулась. После каких событий она проснулась.

Так она и сидела, раскрыв рот, не отрывая от него глаз, округлённых в ужасе, совершенно точно выглядящая сейчас, как полнейшая идиотка. Она столько всего хотела ему сказать — прокричать в его красивое, такое болезненно знакомое лицо — но не могла выдавить из себя ни слова. В горле пересохло, лицо пылало огнём, а сердечный ритм всё ещё не пришёл в норму после их внезапной встречи в школьном коридоре. Казалось, ещё пара десятков рваных стремительных ударов, и мышца, лихорадочно качающая кровь, просто остановится, не выдержав такого чудовищного напряжения.

Он был такой же, как в день их последней встречи — разумеется, ни капли не изменился. Прекрасные русые волосы с бронзовым отливом, уложенные в «художественный беспорядок», будто всё свободное вампирское время он проводил в салоне; мертвенно-бледная кожа, словно из мрамора, но на самом деле, по воспоминаниям, бархатистая и мягкая на ощупь; острые углы челюсти, впалые скулы, гладкие красные губы, янтарно-золотистые радужки глаз, цвет которых свидетельствовал о том, что он не голоден.

К их встрече в замкнутом пространстве он, очевидно, был готов.

— Прости, я… не хотел пугать тебя, — мягко пропел он, приветливо улыбнувшись. — Я очень рад тебя видеть, Белла. Думаю, ты же, напротив, была не совсем рада встрече, но, полагаю, должна была помнить, что от вампира убежать не так просто!

Бархатное звучание его голоса сразу вспороло края уже почти затянувшейся раны в груди девушки, и она машинально обхватила себя руками привычным движением.

Этот жест не остался без внимания Эдварда, он слегка поджал губы, но всё ещё продолжал сохранять напускное дружелюбное выражение лица. Он старался быть с ней любезным.

Что за чушь! Она чуть не сплюнула желчь от подобной мысли.

— Что… тебе нужно? — шёпотом прохрипела Белла, не способная выдавить из себя звук. Она была удивлена, что вообще смогла изречь хоть что-то членораздельное.

Свон отвела глаза от Эдварда, уперев взгляд в руль пикапа, чтобы сохранить хоть какое-то мнимое равновесие.

— Мы с семьёй на время вернулись в Форкс, у нас… появились дела, не терпящие отлагательств. Я хотел тебя лично поприветствовать и сообщить, что моё появление, э-э… Не станет проблемой.

Он очень тщательно подбирал выражения, стараясь не сказать ничего лишнего, делал акцент на словах, на которые хотел бы обратить особое внимание.

Белла всё ещё хорошо помнила, с каким выражением лица и тоном голоса он это делал. Он разговаривал так с учителями, с полицейскими, с врачами, с официантами, с администраторами на ресепшене…

С чужими.

— Разумеется, мы с Элис и Джаспером были вынуждены вернуться в школу, а Карлайл в больницу, поскольку нас могли случайно заметить местные жители, и возникли бы определённые проблемы. Но, уверяю тебя, это никак не повлияет на твою жизнь, учёбу, безопасность, и… — он задержал взгляд на её шее, где красовался засос, старательно замаскированный Джессикой накануне.

Конечно, для человеческого глаза он стал почти незаметен, но для Эдварда с его вампирским зрением слои тональника не являлись преградой. Белла машинально прижала ладонь к шее.

Он не стал заканчивать фразу, и в его лице промелькнула какая-то эмоция, тщательно скрываемая им за маской показного холодного дружелюбия.

Нет. Он не пытался быть с ней любезным. Он пытался вести себя, как чужой. Будто они какие-то старые знакомые — просто одноклассники, что потеряли связь на десяток лет, и теперь оба пытаются выдавить напускную приветливость по вине одного из них, кто узнал второго где-то в баре и обладал достаточно дурным тоном, чтобы подойти и заговорить. Неловко и нежелательно: я не ради тебя сюда пришёл.

— Сколько вы пробудете? — уже чуть громче и более уверенно, но всё ещё сипло прошептала она.

Он вдруг посмотрел ей в глаза так, будто пытался что-то там разглядеть. Она постаралась изобразить как можно более сухое и непроницаемое выражение лица, как она надеялась, красноречиво говорящее о том, что она не собирается разводить перед ним океаны влюблённых соплей в духе страдающей брошенной бывшей.

Ей вдруг стало очень стыдно за то, как она повела себя накануне — как маленький истеричный ребёнок.

Он не собирался к ней возвращаться, тем более просить у неё прощения — у него здесь дела, не связанные с ней, и она могла довольно быстро всё это выяснить ещё в коридоре школы, не устраивая театральных сцен в лучших традициях индийских сериалов.

От накатившего стыда её щеки запылали ещё яростнее, и у Эдварда в глазах будто моментально что-то переменилось: по янтарным радужкам блуждала череда из каких-то непонятных вспышек, которые Белла никак не могла распознать. Он шумно вдохнул через рот, отвернулся от неё, закрыв на секунду глаза, будто пытаясь собраться с мыслями.

Внезапная трещина в его лицемерной, тщательно контролируемой маске, заставила её поёжиться.

— Мы вряд ли задержимся дольше месяца. Всё зависит от того, насколько быстро мы… Всё уладим. Тебе не о чем беспокоиться, тебя мы не потревожим. Никто из нас.

Её внутренности болезненно сжались от этих слов — она ненавидела, что он продолжал оказывать на неё такое влияние. Всё ещё. В горле застрял ком, предвещающий скорое появление слёз. В глазах нещадно щипало. Она глубоко вдохнула воздух в отчаянной попытке успокоиться, и в ноздри моментально ударил сладковатый запах Эдварда, тот самый — мёд и сирень. Тот, что всегда неизменно сводил её с ума. Господи, этот запах…

Перед глазами тут же замелькали картинки: такие яркие, живые, бережно хранившиеся в намертво заколоченном ящике в её мозгу, покорно ожидавшие в темноте, когда их достанут, сдуют пыль и начнут рассматривать.

Эдвард спасает её от неминуемой смерти, поставив на кон свой секрет и всё своё существование. Эдвард медленно доверяется ей, ежедневно делая мелкие трепетные шаги к их сближению, наконец, признав в открытую, что не может держаться от неё подальше — просто не имеет на это сил. Эдвард нежно целует её в губы в первый раз, и она почти падает в обморок от волнения и нахлынувших чувств. Эдвард обнимает её, целует в затылок, волосы, лицо, тихо напевает своим волшебным голосом её колыбельную, пока она проваливается в сон. Эдвард смеётся ей в губы, отрывисто их целуя, пока она, краснея, рассказывает ему самые позорные истории из своего детства, и мягко зарывает пальцы в её каштановые локоны, вдыхая её аромат. Эдвард с глазами, полными страстного желания, беспорядочно трогает её тело за несколько секунд до того, как едва не сорвётся и резко отстранится от неё, не сумев разграничить жажду крови и сексуальное влечение. Эдвард, который клянётся ей, что всегда будет любить её, и что теперь она — вся его жизнь…

Эдвард, который холодно целует её в лоб в последний раз, прямо перед тем, как исчезнуть в лесной чаще, оставив её одну.

В животе завязался тугой узел, приносящий нестерпимую физическую боль.

— Я рад, Белла, что ты… — его почти передёрнуло. — Что у тебя всё… наладилось, — он вновь мимолётно скосил глаза на её шею, а в глазах пульсировала… что это? Ревность? Боль?

Наверное, она просто слишком хотела их там увидеть, и теперь измученное подсознание выдавало желаемое за действительное. Она отчаянно жаждала, чтобы ему стало больно. Ну пожалуйста, хоть каплю…

— Угу… Я рада, что ты… — она нервно сглотнула. — Отвлекался...

Она тут же в панике закусила губу.

Господи, лучше бы просто молчала…

План «Холодная, гордая Белла Свон» (или хотя бы не такая же жалкая, как всегда) треснул по швам, рассыпавшись в лоскуты. По-другому просто не могло быть. Глупо было надеяться.

— Белла… — тихо произнёс он своим бархатным, чарующим баритоном, и она подняла на него отчаянный взгляд. Он протянул к ней руку, будто в порыве дотронуться, но остановился на полпути, сжав пальцы до побелевших костяшек. Вздохнул и с горечью устремил взгляд через лобовое стекло куда-то вдаль. — Прощай, — почти одними губами промолвил он, в последний раз заглянув ей в глаза, и исчез с громким скрипящим хлопком дверцы пикапа, от которого Белла вздрогнула и поморщилась.

Мелкие капли дождя шумно забарабанили по стеклу, словно музыкальное сопровождение ко всему произошедшему секундами ранее безумию.

В горле застрял ком, который она не в силах была проглотить.

Он…

Неужели, он правда…

Она говорила с ним.

Всё это казалось каким-то наваждением. Диким приходом от смертельной лихорадки.

Белла так много раз представляла себе их первый разговор… Но настолько же сильной была и её уверенность, что он никогда не случится.

Этого просто не должно было произойти согласно любой общепринятой логике. Ни в одной из параллельных Вселенных.

Эдвард, Карлайл, Элис, Джаспер…

Они все были здесь. В Форксе. Спустя семь чёртовых месяцев.

Но они больше… Эдвард сказал, что они не потревожат её. Никто из них.

Шум дождя всё усиливался, превращаясь в настоящий грохочущий ливень. От разогретого тёплым апрелем асфальта поднимался пар, который скрывал обзор на все окружающие объекты — словно изолировал Беллу от всего остального мира полупрозрачной завесой. Словно даже природа понимала, что на сегодня с неё достаточно.

Она не собиралась оставаться в школе. Она натворила столько всего, столько увидела и почувствовала… Она определённо поедет домой.

У Беллы буквально случился передоз ощущений. Всё вдруг стало настолько насыщенным и ярким, что внезапно у неё началась клаустрофобия от обилия зелёного по дороге домой. Будто его становилось всё больше, длинные лапы деревьев всё разрастались, вытягивались, пока не сомкнулись бы прямо вокруг её шеи. Небо, как обычно, пасмурное, было странного, насыщенного сине-серого оттенка, болезненно сдавливающего виски.

В полушоковом состоянии она подъехала к дому, остановилась и застыла, не отрывая рук от руля. Зрение рассеялось: перед глазами всё ещё стояло лицо Эдварда, то стальное и беспристрастное, то наполненное какими-то странными, незнакомыми ей эмоциями.

Она больше не могла понимать его. Они действительно стали совершенно чужими.

Белла подтянула на сидение ноги и обняла их руками. Сидела покачиваясь и смотрела в одну и ту же точку.

Всё происходящее не казалось ей реальным. Всё: машина, деревья перед домом, сам дом — даже капли дождя, скатывающиеся по стеклу, воспринимались какой-то плоской мерцающей голограммой.

В окно машины резко постучали: девушка дёрнулась, от испуга стукнувшись коленом об руль.

Она перевела боязливый взгляд к окну слева от себя и увидела Джейкоба, который топтался рядом с пикапом, скосив глаза в сторону. Он был одет в одни шорты, и в её груди сразу зародилась уже привычная тревога, связанная с тем, что он либо только что пришёл с охоты, либо прямо сейчас собирался уйти.

Сделав глубокий судорожный вдох в попытке восстановить дыхание после испуга, она медленно открыла дверцу и вылезла из машины, потирая ушибленное колено ладонью.

Блэк стоял, нервно перенося вес с ноги на ногу, и она сразу обратила внимание на то, что он был жутко зол. Он старательно избегал её взгляда, и ей стало ещё более дурно, чем было до этого. Если бы он предоставил ей то спокойствие, тепло и уют, которыми раньше были пропитаны все их отношения, она бы определённо смогла справиться с тем, что произошло сегодня.

Но всё это, кажется, было безвозвратно утеряно ещё в тот самый вечер, когда она поранила руку. Рана зажила, но кровоточащая трещина между этими двумя оказалась гораздо глубже, чем порез кожи от разбитого стекла.

Прошедшая ночь ничего не исправила.

— Ты здесь, — процитировала Белла своё самое гениальное приветствие.

Она закусила губу, нахмурившись, и заправила локон за ухо.

— Поразительная наблюдательность.

— Хамло, — фыркнула она.

Она почувствовала на себе его пытливый взгляд, но теперь уже сама по какой-то причине не решалась заглянуть ему в глаза. От индейца исходили волны обжигающего недовольства — земля под ними разве что не вибрировала.

— Я должна… — выдохнула Белла. — В общем, сказать…

— Я слушаю, — бесстрастно отрезал Джейкоб.

И что за дурацкая привычка её перебивать?

Она нервно сглотнула. Она должна сообщить ему — он всё равно узнает в самое ближайшее время, даже если не от неё. Лучше пусть от неё.

— Джейк, ты должен сообщить стае, что… К… Каллены вернулись, — она поморщилась и обхватила себя руками. — Думаю, это важно, ведь…

Она затаила дыхание, не закончив фразу, предчувствуя скорый приступ бешенства.

Сейчас он снова выйдет из себя, и Бог знает, что он…

Белла настороженно всматривалась в лицо Джейкоба и, разумеется, находила там всё: злобу, раздражение, нетерпимость, отвращение, но… ни капли удивления.

Ну конечно. Какая же она, всё-таки, идиотка.

— Ты знаешь, — без удивления в голосе прошептала Белла, схватившись за виски обеими руками. — Конечно, ты был в курсе. Как давно? — её гнев нарастал с каждым словом.

Он открыл было рот, но выдохнул, сжав губы, и отвернулся в сторону. По его голой груди стекали мелкие капли дождя, растрёпанный ёжик чёрных волос был насквозь пропитан водой и торчал в разные стороны.

— Как долго, Джейкоб? — Белла уже не скрывала накатывающую волнами ярость, до боли сжимая руки в кулаках, впившись ногтями в ладони.

— Три дня, может, четыре, — он всё ещё смотрел в сторону, стиснув зубы.

Каллены были в Форксе уже целых четыре дня?!

— Ты не имел права скрывать от меня!

— Ты действительно считаешь, будто все эти дни мне больше нечем было заняться, кроме как подрабатывать связной собачонкой между тобой и твоим кучерявым мудозвоном?

— Мо…им? — запнулась она. — Что…

— Боже, Свон, ты думаешь, я ничего не понимаю? — злобно закатил глаза Джейкоб. — Ты же так жаждала его возвращения, и теперь…

— Я не собираюсь это выслушивать, — Белла развернулась и гневно зашагала к дому по мокрой траве.

— Эй! — Джейкоб схватил её за плечо, грубее, чем следовало. Она испуганно покосилась на его руку, и он тут же отдёрнул её, сжав в кулак.

— Что-то ещё хочешь мне сообщить? — выплюнула она.

Его будто бы передёрнуло.

— Ты была с ним… — в его груди нарастало животное рычание, глаза помутнели. Она слегка отстранилась, морально готовясь к худшему. — Я чувствую запах! Ты вся провоняла кровопийцей насквозь! Вся твоя машина!

— Он просто хотел… поговорить со мной! Застал меня врасплох, но… Чего ты ожидал? — она гневно развела руки в стороны. — Я ведь не знала, что он…

— И правда… — разочарованно покачал он головой, ядовито усмехнувшись. — Чего я ожидал?

— Ты не имеешь никакого права так говорить со мной. Я ни в чём перед тобой не виновата!

— Ты хоть представляешь, что теперь будет, Свон? — он отступил от неё на шаг, смахивая влагу с волос. — Мы не сможем поймать красноголовую, теперь, когда пиявки вернулись на свою территорию! Мы связаны по рукам этим ёбанным договором! Будь я вожаком, я бы их всех порешал прямо в…

— Не смей! — взвизгнула она. — Как ты можешь! Боже, они никому ничего плохого не…

— Оставь эту высокопарную хуйню для своих смердящих трупешников, — оскалился Блэк, и отвернулся от неё по направлению к лесу.

— Джейкоб!

Он резко замер, стоя к ней спиной. Его мускулы подрагивали в бешенстве.

— Что с нами стало? — отчаянно всхлипнула Белла, смахивая рукавом капли дождя со своего лица. Одежда насквозь промокла, тело сковал мерзкий холод. Волосы намокшими паклями прилипли к ткани свитера.

Глаза жгло, грудь дрожала — она вновь чувствовала полнейшую потерю контроля над ситуацией. Ей просто смертельно хотелось задержать его, остановить любым законным и незаконным путём, сказать что-то такое, что…

Но никакие слова или действия не могли ничего наладить. Их наладить. Пропасть между этими двумя увеличивалась с каждым небрежно брошенным в гневе словом, с каждым грубым движением.

— Ничего из того, о чём я не предупреждал тебя.

С этими словами он быстрым резким шагом устремился за дом, и, гортанно зарычав, в прыжке скрылся в тени деревьев.

Она осталась одна, стоя на лужайке возле своего дома, пребывая в абсолютном шоке, непонимании, мучительном леденящем отчаянии. Чувствуя себя наиболее одинокой, чем когда-либо в жизни.

Сегодня она впервые увидела своего бывшего-вампира, о возвращении которого грезила лишь в самых диких фантазиях, и он подтвердил то, что она и без того знала все эти месяцы: он больше её не любит, он вернулся не ради неё. Не ради того, чтобы объяснить что-либо, попытаться что-либо исправить. Он даже сделал над собой чудовищное усилие, потратив своё драгоценное время на короткий пафосный разговор, пестрящий самыми пошлыми клише из книжных романов, чтобы наиболее чётко донести эту убийственную мысль: теперь она для него никто, и его короткое прибытие ничего не изменит.

Он вернулся три или четыре дня назад, и ни разу с ней не связался. Он решил, что просто встретит её на уроках — решил, что она даже не стоит того, чтобы предупредить её о своём появлении заранее. Хотя бы ради того, чтобы она не устраивала идиотских сцен прямо посреди школы. Вся стая, все одноклассники, весь город узнал об этом раньше, чем Белла Свон. Их совместное прошлое совершенно ничего для него не значило.

Джейкоб Блэк — единственный, на кого она могла бы — единственный, на кого хотела бы опереться в сложившихся обстоятельствах… Просто ушёл. И она не могла винить его… Но ей очень хотелось. Правда.

В конце концов, она не сделала ничего, что могло бы оправдать такое к ней отношение. Джейк прекрасно знал её прошлое, знал всю её подноготную, он обещал, обещал совершенно искренне, что сможет со всем этим справиться, но… Всё равно бросил её в одиночестве в тот же момент, когда это прошлое ворвалось обратно, нарушив привычную рутину и только что устоявшийся образ жизни.

Джейкоб Блэк — тот, кто всё это время делил с ней постель, тот, кто знал, как ощущается на ощупь каждый сантиметр её тела. Тот, кто не позволил ей спрыгнуть с обрыва, разбиться на мотоцикле, умереть от рук Лорана — тот, кто ежедневно, лишаясь сна и отдыха, рисковал своей жизнью, только чтобы убить того, кто желал её смерти.

У них не было будущего, но они могли позволить себе настоящее. Столько, сколько у них осталось. Пока это будет возможно.

Но он всё решил за них двоих, не оставив ей выбора.

Как сделал и Эдвард когда-то.

Так чем же они отличались?

***

На подкашивающихся ногах Белла поднялась в свою комнату, пребывая в ослепляющем трансе, не понимая, где она находится и куда идёт. Наверное, так ощущался «автопилот» от алкогольного опьянения, которого Белла ещё никогда не испытывала.

Она медленно опустилась на расправленную кровать, в том же, во что была одета на улице — в насквозь промокшем свитере и джинсах, с мокрыми холодными кудрями, которые облепляли лицо — и подогнула ноги, свернувшись в позе эмбриона.

Вдруг она почувствовала влажный мускусный запах от намокших простыней и подушек: что-то свежее, как трава в поле; как дерево, как лесная листва, как лаванда — её самый любимый запах. Как бесконечный бушующий океан. Как Джейкоб.

Он пах, как свежая летняя ночь на природе, как утренняя посиделка за кофе и приятными разговорами, как прогулка по шуршащей гальке на океанском побережье; как солнечный вечер в пыльном деревянном гараже; как всё самое тёплое, прекрасное и бесконечно приятное. Как дом. Белла горько всхлипнула — из её глаз хлынули горячие слёзы, обжигающе контрастирующие с холодной дождевой влагой.

Она завернулась в одеяло, не имея никаких физических и моральных сил снять грязную, вымокшую уличную одежду, и полностью окутала себя запахом Джейкоба. Ей невыносимо сильно хотелось оставить все ужасающие события прошедшего дня позади, но она слишком хорошо знала: сегодня с ней случились чересчур шокирующие моменты, чтобы просто проснуться следующим утром, улыбнуться, потянуться и спокойно жить дальше.

Ей придётся маниакально обдумывать каждый последующий шаг, решать всё новые и новые возникающие проблемы, на глазах умножающиеся в геометрической прогрессии. Ей придётся быть сильной и стойкой.

Снова.

Поэтому всё, что она может сейчас себе позволить — прореветь столько, сколько потребуется, чтобы провалиться в беспамятство.

Она пребывала в истерике весь оставшийся день, ни разу не поднявшись с кровати, а под конец вечера, когда за окном сгустились дождливые сумерки, она могла выдавливать из себя уже лишь только глухие, хрипящие всхлипы и стоны.

Она чувствовала странную иронию этой душераздирающей параллели: день, когда Эдвард оставил её, и день, когда, наконец, вернулся, оба были связаны тем, что она лежала обессиленная, в слезах и истерике, и буквально не могла дышать от чудовищной боли, разрывающей всё её ослабленное тело на части.

Быть может, хотя бы ради разнообразия, пресловутого равновесия бесконечной безжалостной Вселенной, хоть когда-нибудь случится день, в который никто не разорвёт её сердце в кровавое месиво? Когда она, наконец, встанет с утра без этого сдавливающего грудь, мучительного, безвыходного груза отчаяния?

Белла издала последний, слабый, дрожащий всхлип, медленно проваливаясь в долгожданный успокоительный сон. Перед опухшими глазами всё расплывалось, по комнате разлилась оглушающая темнота, прерываемая причудливыми бликами от капель на стекле, гуляющими по потолку; косой свет от фонаря перед домом мерцал отблесками на стенах, переливающийся от движения шелестящих веток деревьев со свежей листвой перед окнами.

В хаотичном движении теней и света Белла вдруг словно бы разглядела силуэт; сначала он был тёмным и неподвижным. Она была уверена, что уже спит, поэтому просто наблюдала: тень слегка напоминала очертания подтянутого тела Джейкоба, высокого, с коротким ёжиком волос.

Значит, это точно не сон — Джейкоб вернулся к ней. Белла попыталась выдавить улыбку, протянуть к нему руки, но не смогла пошевелить ни одним мускулом — она оказалась полностью парализована.

Внезапно очертания силуэта стали меняться: он становился ниже, контуры фигуры приобретали женственные изгибы. Тень будто принимала хищную позу, готовясь к прыжку…

Она медленно становилась всё ближе, пока свет, блуждающий по комнате, слегка не подсветил незнакомку. В темноте ночи загорелись огнём красные кудри, сверкнули белые клыки, обнажённые хищным, нечеловеческим оскалом…

Из грудной клетки Беллы вырвался беззвучный болезненный крик, разрывающий лёгкие: она не слышала звука, оставаясь обездвиженной; ужас сковал сердце, и она уже начала было думать, что прямо сейчас умрёт от леденящего страха, так и застыв без движения, как вдруг ощутила до боли знакомое, невыносимо приятное, холодное, успокаивающее прикосновение к щеке. Именно то, что сейчас было необходимо.

Всё резко рассеялось, страх отступил; она почувствовала холодные капли пота, стекающие по лицу и шее, как при сорокаградусной температуре. Девушка, наконец, могла двигаться, поэтому, зажмурившись, прижалась лицом к холодной ладони, и услышала восхитительный, мелодичный, до боли знакомый голос:

— Белла...

Она распахнула глаза и резко подскочила на кровати: в комнате было светло, дождь барабанил по стеклам, крыше, листве деревьев, создавая успокоительный шелест. Она вытянула руки вперёд, передвигая в воздухе затёкшими пальцами, потом достала из-под одеяла ноги, проверяя их дееспособность: всё было в порядке.

Белла глубоко вздохнула от облегчения, наполняя лёгкие свежим влажным воздухом в попытке нормализовать ускоренное сердцебиение, которое гулко отдавалось в ушах отрывистой пульсацией.

Было раннее утро, судя по слабому освещению, не раньше шести часов. Она сжала губы в тонкую линию, зажмурила глаза и с шумом завалилась обратно на кровать, потирая виски.

В её сознании царил полный хаос: она уже давно привыкла к кошмарам, но, как правило, понимала, что спит; в этот же раз всё было иначе — до жути реалистично, а эпизод с холодным нежным прикосновением поразил её настолько, что…

Она внезапно пожалела, что не открыла тогда глаза: быть может, её воспалённый разум сжалился бы над ней и показал его прекрасное лицо, такое же невероятно знакомое и родное, как и ощущение его касания; а в свете событий, произошедших накануне, он выглядел бы ещё и гораздо более ясно, чем раньше, ведь вчера она впервые увидела его снова, и все её предыдущие галлюцинации теперь казались халтурной подделкой, бездарной копией непревзойдённого шедевра, восхитительного произведения искусства.

В груди Беллы образовалось щемящее чувство вины за собственное моральное предательство: она ведь любила Джейкоба. Ещё совсем недавно они были вместе, считались парой — с ним она впервые за долгое время поверила, что снова сможет быть счастлива. Пока безжалостная реальность со всей присущей ей жестокостью не обрушилась на них обоих лобовым столкновением.

Она только что призналась ему в любви. Она чувствовала всё то, что ему сказала, в этом не было сомнений, и чувствовала довольно давно. Скрывать это от него, от себя… Больше не имело никакого смысла. Белла ни на секунду не жалела о сказанном.

Но также она понимала, после вчерашнего особенно чётко, что её душераздирающая, лишающая рассудка, сокрушительная первая любовь к Эдварду…

Она никуда не делась.

Ей в голову приходили отвратительнейшие мысли о том, что Джейкоб просто был её временным отвлечением, способом выбраться, своеобразной таблеткой, лекарством от боли…

Но сердце отчаянно стучало об рёбра, горько выкрикивая ей, что всё это неправда. Что оно действительно могло совершенно одновременно вместить любовь к ним обоим.

Могло ли это быть правдой?

Может ли некто в здравом рассудке параллельно испытывать такие сильные чувства к двум совершенно разным людям? Даже если они оба не были людьми в привычном понимании, даже если в их мире существовали различные нечеловеческие правила и условности, даже если так просто сложились сверхъестественные обстоятельства, которые от неё не зависели?

Даже если она была совершенно точно уверена, что её первая любовь никогда не вернётся к ней и, хоть и достаточно долго сопротивлялась, всё же позволила зародиться в душе такой глубокой привязанности к другому человеку, так и не оправившись от предыдущей? Привязанности к тому, кто стал для неё незаменимым, поддерживающим жизнь, но безжалостно опаляющим Солнцем?

То, что уснуть у неё больше не выйдет, было совершенно очевидно. Она сгребла в охапку свежие вещи и поплелась в ванную, решив потратить оставшееся время на что-то полезное и хоть отдалённо приятное. Горячая вода после вчерашних потрясений точно не повредит. В горле ощущались неприятная сухость и болезненный дискомфорт: быть может, дело было в многочасовой истерике, но, вероятнее всего, она простудилась под проливным дождём. Для полного счастья ей действительно не хватало только простуды.

Без разбора забросив всю грязную вчерашнюю одежду в стирку, она залезла под горячую воду и около часа безэмоционально сверлила взглядом одну точку, прерываясь лишь на мытьё головы и тела. Несмотря на достаточно длительный сон её мозг до сих пор претерпевал чудовищную перегрузку, наотрез отказываясь принимать произошедшее за новую реальность, в которой теперь ей придётся существовать.

Стало ли ей хоть немного лучше от горячего душа?

Едва ли.

Серебристый блестящий «вольво» — первое, что бросилось Белле в глаза при въезде на территорию школы. Глубинная трепетная взволнованность узнавания моментально сменилась ноющей болью: всё, что было связано с Калленами, отныне причиняло нестерпимые страдания, и их приезд стремительно содрал кожу с почти затянувшейся раны. Теперь ей придётся заново привыкать и пытаться жить со всем этим.

Интересно, по какой причине знакомый автомобиль не зацепил её взгляд вчерашним утром? Был ли он там вчера?.. Не могла же она просто пролететь мимо, страшно опаздывая, даже краем глаза не заприметив что-то настолько значимое — то, что за прошлый учебный год стало для неё важнейшим индикатором присутствия Эдварда, неотъемлемым атрибутом его укрепившегося в сознании образа?

Могло ли это означать, что она и правда почти оправилась, пока не произошла вчерашняя катастрофа? Что ещё буквально какие-то полгода, и она, возможно, уже медленно забывала бы его великолепные черты, которые бы с неумолимым течением времени обесцвечивались и тлели в пыльных закромах её подсознания, со временем сделавшись совсем нереальными и неправдоподобными?

Неспешно, затаив дыхание, сгорбившись и опустив голову, Свон вошла в класс английского. Некоторые студенты уже сидели на местах, занимаясь своими делами, некоторые стояли в небольших компаниях по несколько человек и участвовали в вялых утренних обсуждениях. Как только она переступила порог кабинета, все ожидаемо уставились на неё. Кто-то начал шумно шептаться между собой, приглушённо посмеиваясь. Слабый голосок здравого смысла подсказывал ей, что, возможно, смешки были совершенно не связаны с ней и её появлением, но изматывающая социальная тревожность неизменно твердила обратное — а её мерзкий голос, к величайшему сожалению, всегда звучал сильно громче.