Я люблю Европу Европа любит меня. (1/2)

Y.P.

ΣΤΑΣΙΣ

46.8779° N, 8,6465° E, 2140m

21 | 06 | 20:00

DRESSEUR: silence.

CODE: N/Σ (Noir/Άχρωμος). Полная ахроматия.

R.S.V.P. отсутствует. Присутствие — подтверждение.

Пустота обязательна.

Швейцария. Альпы. Дом, врезанный в скалу, как кристалл в ледяную жилу.

Снаружи — лишь стекло и бетон, холодное сияние на фоне вечных снегов. Внутри — белый куб. Идеальный, стерильный, без единой пылинки. Галерея без картин. Сцена без занавеса.

Кристоф еще три недели назад заказал изготовление особых приглашений на атласных лентах с золотых медалей Юры, от которых он отказался, а федерация не нашла наглости забрать. Теперь на каждой из них тончайшей серебряной нитью была вышита строка:

«Y.P. 21 | 03 | 20:00 I love Europe Europe loves me»

Они улетели в чёрных конвертах без обратного адреса:

— Маргрете фон Абендрот, наследнице сталелитейной империи и коллекционеру экстремального искусства.

— Лукас Шен, бывшему вундеркинду-виолончелисту, который теперь ставит оперы про тишину. Он ненавидел спорт, его стоило переубедить.

— Профессор Илона Векслер, писавшей диссертацию о боли как языке в постцифровую эру.

— Ансельм Ройтер, фотографу, снимавшему только то, что исчезает.

И ещё человек двадцать — не людей, скорее, функций от мира искусства: критики, галеристы, политики, философы.

В центре пустоты, под единственным холодным световым лучом, падавшим с потолка точно как скальпель, стояла высокая платформа для осмотра. Медицинская, металлическая, обитая тонкой белой кожей. Рядом — два стула с высокими спинками. На них, не двигаясь, сидели два медика в безукоризненных белых халатах. Их лица были непроницаемы. Они не смотрели на гостей. Они смотрели в пространство перед собой, как андроиды в режиме ожидания. Часть декораций. Часть системы наблюдения.

На платформе лежал Он.

Юру привезли в Альпийский куб прямо с подиума «Штадтхалле», в машине с затемненными стеклами, между Виктором и личным врачом Криса. Его внесли на носилках, потому что идти он уже не мог. Лихорадка сводила мышцы судорогами, внутренняя боль от вчерашней ночи и сегодняшнего падения пульсировала тупым, горячим шаром под ребрами.

И вот он лежит теперь на холодной белоснежной платформе в центре своего нового пустого дома. На нем все еще мокрая тряпка плотного костюма индиго и серебра для произвольной программы. Ткань, расшитая сотнями стразов, тяжелым, грязным от пота саваном вдавливалась в кожу. Идеальная прическа теперь — жесткая, неудобная корона, намеревается раздавить кости его черепа. Грим, нанесенный Виктором утром, — безупречный щит — начинает давать трещины. Тонкие темные линии подводки расплываются у внешних уголков глаз, смешиваясь с потом и… чем-то другим.

Из его правой ноздри медленно, с коварным постоянством, сочится струйка крови. Алая, живая, она резко контрастирует с фарфоровой белизной кожи и серебристым глиттером течет по складке между носом и губой, капля за каплей падает на серебряный вышитый воротник костюма, оставляя маленькие темнеющие пятна.

Два медика стоят по бокам платформы. Их действия — часть шоу. Один стерильной марлевой салфеткой, движением почти ритуальным, собирает капли крови с его лица, не останавливая поток, а лишь архивируя его. Второй крепит к его виску, груди, пальцу датчики. Провода тянутся к стойкам с аппаратурой, чьи мониторы транслируют на скрытый экран жизненные показатели: учащенный пульс, повышенную температуру, признаки бредовой лихорадки. Но Плисецкий молчит, лишь слегка стонет, когда к нему прикасаются незнакомые руки.

Когда глаза Юры закрылись, а дыхание замедлилось признаком беспамятного сна, медики приступили. Их движения знающие, лишены суеты, синхронизированы, как у хирургической бригады. Но вместо скальпелей — ватные диски, флаконы с бесцветными жидкостями, мягкие губки.

Первый день

Первый этап: Деконструкция образа.

Один из медиков тонкими ножницами с закругленными концами начал аккуратно разрезать драгоценный костюм индиго. Звук рассекаемой ткани — сухой, отчужденный. Он разрезал его по швам, как патологоанатом вскрывает оболочку, не повреждая то, что внутри. Стянули со ставшего безвольным тела мокрую от пота, тяжелую ткань, усыпанную теперь не только стразами, но и пятнами крови и льда. Сбросили в специальный контейнер из матового пластика — «архив внешней оболочки».

Затем принялись за прическу. Не расплетали изящно. Срезали тонкими ножницами корону, вынимали кристаллы пинцетом, аккуратно раскручивали и расчесывали жесткие, залитые лаком пряди. Серебряные нити и мелкие стразы падали на металлический поднос со звонким, крошечным перезвоном. Волосы, освобожденные, оказались мокрыми, плоскими, лишенными объема и жизни.

Второй этап: Зачистка поверхности.

Фиолетово-желтые разливы синяков на ребрах, ссадины на коленях и бедрах, красные следы от грубых захватов. Но медиков интересовало не это. Они методично, слой за слоем, стирали грим. Специальным молочным раствором смывали тональную основу, открывая смертельную бледность и синеву под глазами, растворителем убирали стойкую подводку, тени, румяна. Лицо под ними оказалось детским, хрупким, искаженным глубокой усталостью. Губы без помады — бледно-серые.

Кровь из носа они остановили, вставив в ноздрю тонкий тампон, но не вытерли ее следы на коже. Наоборот, зафиксировали их, аккуратно промокнув и перенеся отпечаток на стерильную хлопковую салфетку, которую затем поместили в прозрачный полимерный пакет с этикеткой.

Третий этап: Обработка ран.

Здесь действовали с холодной эффективностью. Антисептиком, не щипавшим, а леденящим, обработали ссадины на ступнях, стертые в кровь коньками и падениями. На синяки нанесли гель, снижающий отек, но не маскирующий их. Каждое прикосновение было быстрым, точным, без намека на утешение. Они не лечили человека. Они консервировали повреждения объекта, предотвращая ухудшение его состояния для дальнейшего… использования?

Наблюдения?

Через некоторое время перед зрителями лежало чистое тело. Ни костюма, ни грима, ни блеска. Только бледная кожа, покрытая картой недавнего насилия, давних шрамов и отметин золотого зверя. Волосы, темные от влаги, беспорядочно раскидались по подголовнику платформы. На запястьях, шее, груди — белые пластыри датчиков, мерцающие огоньки.

Он больше не «Юрий Плисецкий». Он — биологический субстрат. Материал, из которого один миф был снят, как костюм, и который теперь ждет, чтобы на него нанесли новый.

Гости наблюдают в гробовой тишине. Кто-то из них одобрительно кивает, оценивая радикальность жеста — тотальное обнажение перед символическим обнажением. Маргрете смотрит с холодным научным интересом, как на редкий образец. Профессор Векслер шепчет что-то себе под нос, вероятно, формулируя тезис о «смерти субъекта в эпоху».тотальной курации».