Часть 8 (1/2)

Сознание возвращалось медленно, словно всплывая из вязкой, чёрной смолы. Первым пришло ощущение веса. Казалось, каждую конечность, каждый палец залили свинцом. Попытка пошевелить рукой вызвала боль. Глухой, угрожающий гул в мышцах, суставах, костях. Потом пришёл жар. Он исходил изнутри, пульсируя в висках и под рёбрами, но кожа при этом была ледяной, покрытой липким, холодным потом. Юра застонал, пытаясь приподнять веки. Мир плыл, расплывался в мареве. Бархатные шторы гостиничного номера казались гигантскими, давящими тряпками, оставляющими на нем тяжелую, невыносимую, чугунную тень.

Он попытался сесть, но тут же, не спрашивая совета, боль обрушилась на него лавиной.

Солнечное сплетение — тупой, глубокий укол, как от удара тупым ножом, при каждой попытке вдохнуть полной грудью. Спина, поясница, бёдра — пылающая карта ран на его теле. Ощущение, будто мышцы разорваны изнутри, а кости покрыты трещинами. Малейшее движение отзывалось огненной волной, растекающейся по нервным окончаниям.

Внутри — саднящая, жгучая пустота, от которой мутило. Юра вспомнил вчерашний вечер, шум душа, грубые руки, и спазм тошноты сдавил горло. Он с трудом нащупал на тумбочке электронный термометр, присланный дежурным врачом после короткой программы. Сунул под язык. Цифры на крошечном экране прыгали, плясали, прежде чем застыть.

39,2 — приговор. Цифровое подтверждение того, что его тело не просто больно — оно в состоянии мятежа. Оно отказывалось служить фигурному катанию машиной для прыжков. Оно напоминало, что оно — плоть. И её изнасиловали.

В этот момент осознания дверь отворилась. Вошёл Виктор с своим любимым кофе в бумажном стакане, свежую выпечку, папку с бумагами. Его лицо было привычно сосредоточенным, готовым к новому дню битвы за имидж.

— Юр, встаём, солнце уже… — И замолчал.

Его взгляд упал на фигуру, скорчившуюся на кровати. Лицо Юры искажала дикая боль. Дрожащими руками он судорожно сжимали простыню. Виктор замер. Лоток с кофе и выпечкой он поставил на комод с таким осторожным щелчком, будто это была бомба. Всё его утреннее, деловое настроение испарилось, как капли на раскалённой плите. Лицо стало пепельным, почти слилось с волосами. От шока, который мгновенно переплавился в леденящее понимание.Его <s>актив</s> спортсмен, нездоров, и с этим нужно срочно что-то делать.

— Юра… — его голос сорвался, стал тише. Он шагнул к кровати, опустился на колени, не касаясь его. — Боже правый… Что с тобой? Врача! Сейчас же вызову! — Он потянулся к телефону, но Юра слабым движением схватил его за запястье горячим и сухим прикосновением.

— Не надо, — прохрипел Юра, и голос его был чужим, разбитым, лишённым тембра. — Врач не поможет.

— Это что, вирус? Пищевое? Ковид проклятый? — Виктор пытался найти рациональное объяснение, цеплялся за него, как за спасательный круг. Его глаза лихорадочно бегали по лицу Юры, ища знакомые признаки банального гриппа и не находя их.

Юра закрыл глаза, будто ему было стыдно смотреть в глаза вечно опекающего Виктора. Когда он заговорил снова, слова выходили тихими, отрывистыми, выдавленными сквозь боль.

— Отабек. Он… вчера. Из-за короткой, из-за цветов своих пришёл. — Пауза, густой, тяжёлый вдох. — Не стал говорить… избил. Он… почти убил. — Слова повисли в воздухе, тяжёлые и невыносимые. «Почти убил» — это не про ссору. Не про грубый секс. Это про намерение. Про уничтожение.

Виктор опустился на край кровати, как подкошенный. Весь его пиар-инстинкт, вся способность врать и приукрашивать схлопнулась в один маленький, чёрный комок. Он знал об их «сложных» отношениях. Догадывался о жестокости, транзакциях, взаимных уколах. Но это… Это выходило за все рамки. Это был уже не скандал. Преступление.

Лицо Виктора исказилось жалостью, ужасом. И тут же, следом, беспомощной, всепоглощающей яростью. Ярость, для которой не было выхода. Ярость на Отабека. На себя. На весь этот цирк, который он помогал создавать.

— Я вызову полицию. Сейчас же. Это… это нападение. Изнасилование, судя по… — Он не договорил, его взгляд скользнул по сведённым плечам Юры, по неестественной позе. — Это уголовщина! Мы предоставим медзаключение, я упеку его…

— Нет. — Юра прервал его, и в этом коротком слове проявилась та самая истерика, которую он держал под контролем всю ночь. Он с усилием приподнялся на локте, и его лицо исказила гримаса чистой физической муки. — Никакой полиции. Никаких скандалов. Никаких… этих ваших вопросов. Я устал, Витя. Я устал от вопросов. — Голос его снова стал тихим, но теперь в нём звенела сталь отчаяния. — Я… я должен выйти. Сегодня. Это моя последняя программа. Под этим… под чем угодно. Я должен её откатать.

Виктор смотрел на него, не веря своим ушам. Его профессиональное «я» полностью отключилось. Остался только человек, который видел, как мальчик, которого он, в каком-то извращённом смысле, растил, лежит разбитый и сгорающий в лихорадке.

— Ты с ума сошёл! — вырвалось у него, голос сорвался на крик, но тут же стал шёпотом от бессилия. — Посмотри на себя! Ты не можешь даже нормально дышать! Будь я Яковом, я бы тебя даже с этой кровати не выпустил! Я бы запер тебя в медклинике.

— Но ты не Яков! — парировал Юра, и в его глазах зажегся огонь, та самая решимость и готовность идти до конца, что когда-то сделали его чемпионом.— И что ты мне прикажешь делать, а? Сняться? Лечь тут и сдохнуть? Отдать ему победу вот так, просто? Чтобы все думали, что я сломался от одного своего заявления? Что я просто… слился? Не дождетесь. — Он с силой ударил кулаком по матрасу, и это движение отозвалось в нём новым витком боли, заставив его закашляться. — Я выйду. Даже если… даже если умру на этом чёртовом льду. Это МОЁ. Моё последнее. Он не отнимет.

Они смотрели друг на друга — измученный, горящий юноша и взрослый мужчина, чувствующий, как земля уходит из-под ног. Виктор видел в его глазах не браваду, а одержимость. Должно быть, ту самую, что когда-то приводила их к золоту. Только теперь она была направлена не на победу, а на исполнение долга перед призраком самого себя.

Виктор медленно провёл рукой по лицу, словно стирая маску. Когда он заговорил снова, в его голосе не было ни гнева, ни уговоров. Была только горькая, усталая констатация.

— Плисецкий, ты конченный, — произнёс он тихо, почти с нежностью. Его работа — продавать образы, выгодные сделки, создавать красивые программы, от которых в Европе все сходят с ума. А тут — бесперспективный, разрушенный актив, который хочет совершить акт публичного самоубийства. И он, Виктор, должен этому способствовать. — Совсем конченный.

Юра промолчал. Он устало откинулся на подушки, дыхание его стало чуть ровнее, но неглубоким, берегущим больное солнечное сплетение.

— Я прыгать четверные не смогу, — сказал он уже спокойнее, глядя в потолок. — Но я займу площадку. Буду только скользить. Вращаться. Просто… продержусь, может, сальхов. До конца музыки.

— Ты опозоришься, — беззлобно, как констатируя погоду, сказал Виктор. Он уже встал, начал автоматически собирать разбросанные вещи, готовить синий, утяжеляющий парадный костюм. — Пятое место. Шестое. Последнее.

— Больше опозорюсь, если даже не попробую. Я выступлю. — Голова у Юры шла кругом, веки смыкались. Он потянулся, схватил Виктора за рукав, опираясь на него, как на единственную твердь в этом качающемся мире. — Витя… Помоги.

Не «помоги встать».

«Помоги дойти до конца». Помоги совершить этот бессмысленный, необходимый акт. Виктор вздохнул. В его глазах скопилась бездна усталости. Но он кивнул.

— Ладно. Ложись. Выход ещё не скоро. Ты можешь вздремнуть час. Без камер. Без вопросов. — Он поправил подушки, накрыл Юру одеялом, хотя тот горел. — Я буду здесь.

Лихорадочный сон длился недолго, его разорвали острые щипки боли и настойчивый голос Виктора. Юра открыл глаза. Мир всё ещё плыл, но теперь в нём была чёткая, неумолимая цель: пройти через это.

Виктор преобразился. Из потрясённого, почти сломленного человека он снова стал режиссёром. Его движения были резкими, точными, лишёнными лишних эмоций. На откидном столе у окна был разложен похожий на аптечный набор арсенал иллюзиониста. Ряды кистей, спреев, палитры, коробочки со стразами, тюбики с силиконовым клеем.

— Встань. Медленно, — скомандовал Виктор, его голос звучал жёстко, как у сержанта, поднимающего раненого солдата. — Душ. Только тёплый. Не трогай кожу мочалкой.

Юра покорно выполнил, двигаясь как марионетка на расшатанных нитях. Вода смыла холодный пот, но не внутренний жар. Когда он вышел, завернувшись в халат, Виктор уже ждал его у кресла с яркой лампой. Он старался преобразить труп. Бессмысленно и просто глупо. Сначала — плотный, матовый корректор на синеву под глазами, на желтизну у висков. Потом — тональная основа с эффектом «сияния кожи», которую он вбивал кончиками пальцев в горячее, болезненное лицо. Каждое прикосновение точное, почти хирургическое.

— Не морщись, — отрывисто бросил Виктор, когда Юра невольно дёрнулся от боли в челюсти. — Тебе можно всё. Ты — звезда. А звезды не морщатся от боли.

Он работал над бровями, выщипывая лишние волоски и заполняя форму специальным водостойким гелем. Потом — глаза. Тени цвета промёрзшего льда, растушёванные дымки у висков. Подводка — тончайшая, чёрная, кошачья линия, продлевающая разрез глаз. Тушь на ресницы, слой за слоем, пока они не стали тяжёлыми и густыми, как бахрома на траурном покрывале.

— Губы, — приказал Виктор, и Юра автоматически приоткрыл рот. На них лёг прозрачный бальзам, потом — тон красной перламутровой пудры, создающий иллюзию естественного, чуть пересохшего от волнения рта.

Для соблазнения публики. Для недосягаемости.

Потом началась работа с телом. Виктор заставил его снять халат. Мгновение он смотрел на пёструю, жуткую карту синяков — лиловых, багровых, синих — покрывавших рёбра, бёдра, поясницу, колени. Его лицо оставалось непроницаемым. Он взял банку специального консилера для тела с высокой пигментацией и начал замазывать следы преступления. Густым, плотным слоем, вбивая его в кожу. Синяки не исчезали полностью, но превращались в размытые, таинственные тени под идеально ровным тоном.

— Прости, так нужно, — объявил Виктор, открывая коробку. Он не спрашивал, наносил крошечные кристаллы на специальном клею, выкладывал их вдоль ключиц, по линии скул, на виски. Они ловили свет и дрожали при каждом мелком трепете кожи Юры. Это не украшение, а броня Превращение живой, страдающей плоти в драгоценный артефакт.

— Ногти, — сказал Виктор, хватая его кисть. Он быстро подпилил ногти, покрыл их чёрным, матовым лаком. Безупречно и Холодно.

Виктор не без удовольствия взглянул на Юру снизу вверх, поражаясь своей работой, тут же перешёл к последнему рубежу обороны — волосам. Юра сидел неподвижно, его шея заныла от непривычно прямой осанки, которую диктовал тяжёлый воротник костюма и общая скованность. В зеркале отражалось лицо незнакомца — безупречное, холодное, с глазами-льдинками, под которыми тлела лихорадка. Виктор взял в руки прядь его волос — светлых, тонких, ломких волос, что не слушались его рук никогда, сейчас слегка влажных от пота и средств для укладки.

— Длина ещё ничего, — пробормотал он себе под нос, оценивающе. — Но распускать нельзя. Будет мешать. И вид… слишком живой. Надо структурировать. — Он разделил волосы на несколько чётких секций, закрепив зажимами. Взял тонкую, почти невесомую прозрачную резинку и начал заплетать у висков мелкие, тугие косички-жгуты. Каждый жгут он заплетал с математической точностью, вплетая в него на самом начале тонкую серебристую нить-пайетку.

Затем он собрал основную массу волос сзади в высокий, сложный узел, напоминающий то ли вихрь, то ли спиральную галактику. Волосы накручивались друг на друга, фиксировались невидимыми шпильками-невидимками, которые Виктор вонзал с лёгким, безжалостным нажимом. Каждое движение было отточено годами наблюдений за тем, как собственные укладки ведут себя под софитами, во время вращений, под лучами прожекторов.

— Не двигай головой, — отрывисто бросил он, чувствуя, как Юра чуть подаётся вперёд от волны тошноты. Когда основа узла была готова, Виктор взял флакон с аэрозольным клеем с мельчайшими блёстками. Он распылил облако над головой Юры, и тысячи микроскопических частиц серебра и голубого аквамарина осели на волосах, создавая эффект инея или звёздной пыли.

Затем, используя тонкий пинцет, он аккуратно начал вставлять в узел и вплетать в жгуты у висков отдельные стразы — миниатюрные, но с безупречной огранкой. Они крепились на тот же силиконовый клей, что и на коже. Каждый камень ловил свет и преломлял его, превращая причёску в часть общего сияющего доспеха. Его венчала корона из льда и колючей проволоки. Сложная, красивая, но неудобная и тяжеловатая. Она стягивала кожу на висках, фиксировала голову в определённом положении, напоминая, что любое резкое движение, любой наклон разрушит конструкцию. Она была частью контроля Никифорова над сломанной карьерой тренера.

Закончив, Виктор взял финишный лак с ещё более крупными блёстками и сделал последние, целенаправленные пшики, закрепляя каждый завиток и добавляя ещё слой мерцания. Он отступил на шаг, критически осмотрел свою работу в зеркале.

Отражение было совершенным. От самых кончиков волос, сияющих, как покрытых морозом, до идеально очерченных губ. Не было видно ни единого признака болезни, боли, ночного кошмара. Светилась маска недосягаемого божества. Холодного, далёкого, сотканного из света, дорогих материалов и безжалостной воли.

— Теперь всё, — сказал Виктор, и в его голосе прозвучала усталое удовлетворение от выполненной сложной задачи. — Помни это. Что бы ни случилось на льду, они сначала увидят твое лицо. И запомнят именно это. Красоту. А не падение.

Юра сидел, отключившись. Он смотрел в зеркало, и в нём медленно возникало нечто. Не человек. Икона. Бесстрастная, сияющая, прекрасная в своей искусственности. Его собственные глаза, подведённые и прикрытые густыми ресницами, смотрели на него с холодным, почти посторонним интересом.

«Да, так лучше. Так не видно, что внутри всё мертво».

— Нужно поесть, Юр, — заявил он, доставая коробочку недетского с протеиновой смесью. — Открывай. Не думай. Глотай. — Юра покорно принял безвкусную пасту, потом запил её глотком воды с растворёнными в ней обезболивающими и жаропонижающими. Таблетки, которые он проглотил следом, были маленькими белыми капсулами чего-то, что должно было на пару часов отдалить болевой шок.

— Слушай, — Виктор наклонился к нему, его лицо было серьёзным, почти отцовским в своей строгости. — Ты выходишь последним. Это твоё право. Весь мир будет смотреть. Не на Отабека, не на Юри. На тебя. Им плевать на твои прыжки сегодня. Им нужен спектакль: трагедия или триумф. Решай сам, что показывать. Понял?

— Я шлюха ведь, — Юра медленно, болезненно кивнул. Его голова была тяжёлой от грима, лекарств и лихорадки.

— Если бы ты был шлюхой, то главный редактор Итальянского Vogue не терзала бы мой мобильный вторые сутки, — продолжал Виктор, поправляя прядь волос на его лбу. — Парижский Le Monde готовит статью о «последнем жесте романтика». Ты для них уже не спортсмен. Ты — явление. Давай им явление. Даже если внутри тебя только рвота и страх.

Он отошёл, давая ему момент. Юра поднялся. Костюм для произвольной — идеальный шедевр из индиго и серебра — висел на вешалке. Он казался невероятно тяжёлым. Но Виктор помог надеть его, застегнуть невидимые застёжки на спине, поправил каждую складку. В зеркале стояло создание. Ослепительное. Хрупкое. Стеклянное. Всё в нём блестело, переливалось и сияло — стразики на коже, кристаллы на костюме, лак на ногтях, неестественный блеск в глазах, вызванный температурой и каплями для глаз. От него исходило холодное, дорогое озарение предмета роскоши, выставленного на аукционе в Вене.

Виктор смотрел на него, и в его глазах на миг мелькнуло что-то вроде профессионального удовлетворения, смешанного с глубокой тоской. Он сделал всё, что мог. Он создал самую красивую, самую дорогую, самую неубиваемую иллюзию в мире фигурного катания.

— Готов? — спросил он просто и Юра сделал шаг. Боль пронзила его, но грим на лице не дрогнул. Только в самых глубинах глаз, за слоем подводки и искусственного блеска, что-то ёкнуло — последний проблеск живого, испуганного, измученного существа.

— Готов, — ответил он голосом, который Виктор выровнял и поставил за годы тренировок. Голосом, не оставлявшим места для сомнений.

Они вышли из номера. Юра шёл, опираясь на руку Виктора, но со стороны это выглядело как лёгкая, изящная опора звезды на руку своего тренера. Он нёс с собой не тело спортсмена, а произведение искусства. И как любое произведение искусства, его должны были сначала выставить на всеобщее обозрение, а затем — разбить вдребезги. И Виктор, его создатель, вёл его на эту церемонию, придав последнему творению безупречную, обречённую красоту.

Лёд «Штадтхалле» гудел, как гигантский улей. Сюда в холодный мир перед финалом, прорывался только гул коньков, выкрики тренеров и тяжёлое дыхание. Виктор стоял у борта, лицо его было жёстче гранита. Он смотрел не на других фигуристов, а на своё произведение, которое медленно, с нечеловеческим усилием скользило по льду.

Юра пытался сделать простую дорожку на разминке. Его движения были точными, но механическими. Каждый поворот, каждый толчок отзывался эхом вчерашней ночи. Он скользил, но это было не парение. Одна неверная вибрация — и всё разлетится вдребезги.

Виктор дождался, когда Юра, бледный и с пересохшими губами, подъехал к борту, хватаясь за него белыми от напряжения пальцами.

— Слушай сюда, — начал Виктор, его голос был тихим, но таким резким, что перекрыл шум арены. — Тот прокат, что мы ставили, — в мусорку. Его нет. Забудь. Юра молчал, только его грудная клетка тяжело вздымалась.

— Шесть четверных ты не сделаешь. Ни одного чистого, — Виктор говорил безжалостно, выжигая любые иллюзии. — Один недокрут — и ты рухнешь так, что тебя не поднимут. Ты прыгаешь высоко, но падать будет больно. Это прямая инвалидность. Ты мне такой на фиг не сдался.

Юра кивнул, почти незаметно. Он и сам это знал. Его тело кричало об этом каждым нервом.

— Вот что будешь делать, — Виктор схватил его за предплечье, впиваясь пальцами в ткань костюма. — Выходишь. Стартовая поза. Три акселя в начале программы — все тройные. Чисто, коротко, без амбиций. Они всё равно в восторге будут, что ты вышел. Потом — дорожка шагов. Четвёртый уровень. Ты её вытянешь на мышечной памяти, даже если сознание отключится. Вращения — все заявленные. Медленно, чисто, как на показе. С этим ты всегда справлялся лучше всех. Потом — каскад просто. Тройной лутц — двойной тулуп. И всё. Финал. Никаких рисковых прыжков во второй половине. Твоя задача — дожить до конца музыки. Стоя. Не на четвереньках. Понял?

Это была не программа чемпиона мира. Это была программа инвалида, мастерски замаскированная под искусство. Сокращённая, упрощённая, лишённая всякой претензии на победу. Её единственной целью было сохранить фасад. Иллюзию целостности.

— За компоненты 3 балла только дадут.

— Тебе за красивые глазки пятьдесят накинут, всё, расслабься. — Юра смотрел на него, и в его взгляде, под слоем макияжа, мелькнуло что-то — не согласие, а понимание.

Понимание того, что Виктор, этот циничный победитель, бывший фигурист, чьи собственные амбиции когда-то разбились о лёд, сейчас пытается спасти его от самого страшного — не от поражения, а от полного, публичного уничтожения как атлета. Чтобы даже в этом падении осталось хоть что-то, за что можно было бы зацепиться в будущем. Чтобы в статьях написали не «Плисецкий разбился вдребезги», а «Плисецкий показал невероятное мужество, выйдя на лёд в таком состоянии».