Я люблю Европу Европа любит меня. (2/2)

***

На второй день в центре куба лежала глыба льда.

***

Массивный, грубый блок, вырезанный из глубин альпийского ледника. Его поверхность, иссеченная пилами, с впадинами и выступами, мутно-бирюзовой в толще и молочно-белой по краям. Под ним неглубокая каменная чаша для стока воды. Лед источал морозное сияние, и от него тянуло таким холодом, что даже в идеально климатизированном кубе зрители чувствовали символический «Русский Мороз».

На этом льду, в простых белых льняных штанах, босиком, лежал Он.

Положение Плисецкого было лишено изящества — это была поза животного, ищущего прохлады. Он лежал на боку, одна щека прижата к ледяной поверхности, рука вытянута вдоль тела, ладонь раскрыта и тоже прижата ко льду. Вторую руку, борясь с болью, подогнул под себя, будто пытаясь охватить как можно большую площадь холодом. Его обнаженная грудь, бледная и отмеченная сине-желтыми разводами синяков, контрастировала с темной глубиной льда. Волосы светлые и легкие сейчас, еще влажные, прилипли ко лбу и вискам.

Юра не мог сомкнуть глаз, борясь с собой, но взгляд отсутствующий, устремленный куда-то впол перед глыбой. Он дышал часто, истомно приоткрывая губы — и это было главным действием этого дня. Рот открыт, пар вырывается густыми клубами, встречаясь с холодом от льда и растворяясь в нем. Каждый гость наблюдал, как его тело время от времени сотрясалось от внутреннего жара, от озноба, но он не сдвигался с места, лишь глубже вжимался в лед, как бы желая просочиться внутрь, стать его частью, растворить свой пожар в вечной мерзлоте.

Зрителей сегодня прибавилось значительно. Они стояли рядами, заполнив куб до самого заднего стекла, молча не из-за правил, а потому что звук здесь казался кощунством. Никто был не готов видеть добровольную пытку падающей звезды. Под бедром звезды, под его щекой уже образовались влажные пятна, и тонкие струйки воды редко, с гипнотической медлительностью, стекали по бороздам льда в каменную чашу.

Невыносимо красиво, ужасающе, святотатственно красиво. Об этом событии напишут как о «контрасте между живой, страдающей плотью и безжизненной, древней материей. Между алым внутренним жаром и синевой внешнего холода».

Камера режиссера-постановщика ловила крупные планы: капли пота, смешивающиеся с талой водой на его спине; ресницы, отяжелевшие от влаги; легкую дрожь в пальцах босых ног, прижатых ко льду. Вопросы «почему» и «зачем» растворялись в чисто физиологическом, почти первобытном восприятии: вот тело сильного спортсмена, вот боль побед, вот попытка потушить огонь его любимым льдом.

Всё, что вы ненавидели и обожали.

Время текло иначе. Минуты растягивались, сливаясь с медленным таянием глыбы. Юра почти не двигался. Только когда судорога от холода или жара прокатывалась по нему, он слегка менял положение, находя новую точку соприкосновения с ледяной поверхностью. Его дыхание в такие моменты постепенно становилось глубже, ровнее — то ли от облегчения, то ли от наступающего истощения.

Когда месяц в небе наконец значительно сместился, обозначив прошедшие часы, на льду уже четко читался отпечаток его ломанного тела — влажное, протаявшее углубление, повторяющее контуры бока, бедра, руки.

Финал дня наступил так же тихо, как и всё действо. Свет над глыбой плавно погас, оставив ее и фигуру на ней в полумраке, подсвеченными лишь аварийными неоновыми полосками у пола. Юра остался лежать, превратившись из действующего лица в часть инсталляции — в вечный, застывший вопрос о пределах человеческого и цене красоты.

Зрители расходились поодиночке, крадучись, боясь нарушить тишину, которая теперь казалась священной. Они уносили с собой по крупицам собранный образ фигуриста, который, чтобы потушить пожар внутри, готов был лечь на алтарь из альпийского льда и позволить миру наблюдать, как он тает.

***

Третий день не требовал присутствия Плисецкого.

***

Его тело выполнило свою работу — оставило отпечаток, вытапливая жар в древнем льду. Теперь на сцене был продукт.

Куб преобразился. Глыбу льда с четким, влажным силуэтом тела перенесли на низкий пластиковый постамент в центре зала. Под ним — та же каменная чаша, теперь почти наполовину заполненная талой водой, в которой плавали микроскопические частицы — пыль, крошечные волокна от ткани одежды, возможно, молекулы пота и кожи.

Это не грязь, знак подлинности произведения искусства.

Вокруг выстроились ряды кресел. На них сидели уже не безмолвные созерцатели, а покупатели. Их было меньше — двадцать, от силы тридцать человек. Мужчины и женщины в безупречных, дорогих, но сдержанных костюмах, с пустыми лицами, за которыми читался холодный расчет. Среди них — наследники сталелитейных империй, владельцы блокчейн-платформ, вдова медиамагната, коллекционер, специализирующийся на искусстве боли, настоящий маньяк. И в первом ряду — молодой принц из одной всеми известной, но умалчиваемой, невероятно жаркой, нефтяной страны. В его глазах, видевших немало разного, собрался азарт охотника за эксклюзивом, охотника за зверем, взорвавшим все СМИ.

Кристофф не скрывался, сегодня он впервые показался публике и не просто вышел в свет, а остановился рядом с глыбой льда, в темном костюме, с планшетом в руках, как главный распорядитель. Его речь была лишена пафоса. Суха, технична, как описание редкого лота на Sotheby's.

— Лот номер один и, пожалуй, единственный, — его голос, усиленный скрытыми динамиками, заполнил тишину. — «Отпечаток Στάσις».<span class="footnote" id="fn_41105192_0"></span> Ледниковый массив, возраст — приблизительно 500 лет. На ней в результате перформативного акта зафиксирован тепловой и физический отпечаток тела действующего олимпийского чемпиона, бронзового призера чемпионата мира Юрия Плисецкого в момент пикового физиологического и экзистенциального кризиса. В комплекте также идет документация процесса, сертификат подлинности с данными биометрических датчиков, пять литров талой воды, являющейся физической эманацией<span class="footnote" id="fn_41105192_1"></span> процесса. Уникальный объект на стыке скульптуры, документа и реляционной эстетики.

Он не продавал лед, этим занимались производители кондиционеров. Кристофф продавал доказательство. Доказательство того, что чья-то агония может быть столь же вещественной, как древний лед, и столь же коммодифицируемой<span class="footnote" id="fn_41105192_2"></span>, как нефть.

Торги начались с полумиллиона евро и пошли вверх с пугающей скоростью. Миллион. Два. Три. Голоса звучали монотонно, лишь изредка прерываясь короткими паузами. Не было ажиотажа, лишь холодная математика статуса. Принц почти не участвовал в начале. Он наблюдал, попивая воду из хрустального бокала, разглядывал плавающий на поверхности лед.

На отметке в четыре миллиона конкуренция стала вялой. Наследник сталелитейки кивнул своему помощнику — хватит. Вдова медиамагната вздохнула. Коллекционер боли потер переносицу, оценивая бюджет.

И тогда принц, не меняясь в лице, просто поднял руку.

— Пять, — сказал его переводчик ровным голосом.

Пауза.

— Шесть, — попробовал было владелец криптобиржи.

— Десять. — Принц снова поднял руку, не глядя.

Тишина. Цифра повисла в воздухе. Десять миллионов евро за глыбу тающего льда с отпечатком неизвестного большинству вершины пищевой цепочки фигуриста.

— Продано, — произнес Крис без тени улыбки. Легкий удар молотка завершил презентацию.

Принц встал, подошел к глыбе, не прикоснулся к ней, только скользнул взглядом на призрачный отпечаток, словно пытаясь разглядеть в нем того, кто его оставил. Возможно, для него это был просто самый дорогой кондиционер.

На этом гибель человека русского была окончена, она еще может обернуться в рождение или полную смерть.

Больше никто не вспомнит о конкретных деталях страдания Юрия Плисецкого. Миллионеры и искусствоведы будут помнить только цену. Десять миллионов. За лед.