Часть 7 (1/2)
Вена. Чемпионат мира.
Воздух в венском «Штадтхалле» был непривычно холодным и пустым. Он не пульсировал от предвкушения рекорда, а казался стерильным, как в операционной перед сложной операцией. Вокруг Юрия Плисецкого образовалась настоящая пустота, и это ощущалось физически.
Федерация выпустила сухой пресс-релиз: «В связи с заявлением спортсмена о смене спортивного гражданства, Федерация фигурного катания России снимает с себя дальнейшие обязательства по поддержке Ю. И. Плисецкого на текущем чемпионате мира».
Перевод: ты один. Никто не поднесёт воды, не пролоббирует оценки, не оспорит судейство. Ты — враг среди бывших союзников.
Тренер Яков Григорьевич не прилетел. Он прислал смс: «Ты перешёл черту. Сам теперь и выплывай». Его место у борта занял Виктор. Но Виктор был пиарщиком, не спортивным стратегом. Он мог сделать лицо победителя для камер, но не мог поправить заход на прыжок. В его глазах была поддержка, но сквозь неё проглядывала беспомощность. Он держал экран планшета с программой, но руки его слегка дрожали. Противостоять системе у него не было сил.
Юра ходил по разминочной зоне, и спортсмены других сборных отводили глаза. Не из ненависти. Из неловкости. Он был заразным. Проклятым. Прикасаться к его истории даже взглядом было опасно.
Единственным маяком в этом холоде был Крис. Он прилетел инкогнито, но его присутствие ощущалось в каждой детали: идеальный, новый, с золотым гербом, отглаженный чёрный тренировочный костюм Юры с матовым, незаметным брендом STRELLSON сбоку. В руках у него бутылочка воды специфичной марки Voss, новые, невероятно лёгкие коньки, доставленные курьером.
Крис не появлялся в зоне для прессы, но он прислал сообщение: «Всё готово. Ключи от дома в Базеле лежат в моём кармане. Ты просто сделай то, что должен им, а дальше нас ждёт покой». Его поддержка была не эмоциональной, он не мог пожалеть Юру, поддержать, подсказать, как поправить программу, он мог только послать человека, который подаст Юре плюшевую игрушку, чтобы он в нее уткнулся. Его помощь была материальной, неотвратимой. Контрактная, как стук колес поезда, уже увозящего его вещи в новую жизнь.
Отабек видел это всё. Видел пустоту вокруг Юры, его абсолютную, леденящую отстранённость. Видел, как тот отрабатывал прыжки не для судей, а для самого себя, будто проверяя механизм на прочность в последний раз. И этот холод, эта заброшенность со стороны своих же, вместо того чтобы обрадовать Отабека, наполнили его новым, щемящим чувством — неуместным, диким уважением. Юра опустился до бунта и теперь платил цену. Самую высокую. И шёл до конца, не оглядываясь.
Когда Отабек вышел на свою разминку, его катание было другим. Вновь, как в 18, сосредоточенным. Он не боролся с призраком Юры на льду. Он катался рядом с призраком его будущего. Его программа, новая, еще никому не показанная, с быстрыми каскадами, обрела неожиданную глубину — экзистенциальную. Казалось, он высекал её не из льда, а из того же камня покинутости, что лежал сейчас в основании мира Юры.
***
Вечером, после обязательных тренировок, их пути ненадолго пересеклись в полутемном коридоре подтрибунок. Никого вокруг. Только гул вентиляции и красный от усталости Плисецкий. Они остановились в паре метров друг от друга. Юра взглянул на него. В его взгляде не было ни вызова, ни насмешки. Лишь усталая ясность.
— Ну что, Алтын, — тихо сказал он. — Видишь, каково это — когда от тебя отказываются все?
— Не все, — хрипло ответил Отабек, сам удивившись своим словам. — Юра слабо улыбнулся.
— Практически все. Остались только те, кому я плачу. И ты. Которому я уже заплатил. — Он повернулся, чтобы уйти.
— Зачем ты ушел от них? — вырвалось у Отабека. Юра остановился, не оборачиваясь.
— Потому что дышать в их рамках больше не могу. Даже ради золота. Даже ради… — он не договорил, но пауза сказала всё. — В понедельник я уеду к Эвересту. И начнётся другая жизнь. А ты… ты останешься здесь. В этом цирке. Борись за своё четвёртое место, Алтын. Может, когда-нибудь твои узнают всю правду про нас, и тогда выставят и тебя из сборной… И, может быть, тогда ты поймёшь меня.
Но Алтын не мог поверить в каких-либо нас. Был конкретно Юра и конкретно Отабек, они соприкасались только в сексе, очень редко, но соприкасались, но этого было мало, чтобы стать чем-то большим, чем фигуристы-одиночники.
Он ушёл. Его шаги отдавались эхом в пустом бетонном коридоре.
Отабек остался стоять в полумраке, долго смотрел на его удаляющуюся спину и понимал, что чемпионат мира уже закончился. Еще не было даже старта, Юра ещё даже не вышел на лед. У Отабека давно уже все закончилось. Потому что главная битва, которую он вёл все эти годы — битва за внимание, за место, за право что-то значить в жизни этого человека, — была окончательно и бесповоротно проиграна.
Раньше он думал, что вина была в его плохих программах и прыжках. На самом деле Юра просто никогда не принадлежал ему, как и Отабек не мог вверить себя в эти развращающие руки и тело.
***
Зал не аплодировал. Он рыдал. Рыдал от восторга, от катарсиса, от ощущения, что стал свидетелем не спортивного соревнования, а явления. Юра на льду был почти ангелом. Нет, не ангелом — богом, который снизошёл в мир и на мгновение позволил увидеть своё истинное лицо. Его программа была не про прыжки. Она была про освобождение, про открытость к миру, про священную восторженную славу, которой он обладал в золоте. Он греческий крылатый житель Олимпа, увенчанный золотым венком Кристоффа. Юра с улыбкой наблюдал, как мнение людей о нем меняется, для всех в Европе он точно не предатель.
Ведь каждый зритель, каждый сидящий на трибуне ребенок и взрослый прочёл в улыбчивой программе свою боль, свою жажду вырваться из рамок. Русофобы, заворожённые его дерзким отказом от помощи страны, видели в нём символ сопротивления «империи зла». ЛГБТ-активисты, далёкие от спорта, вывели его на свои баннеры, провозгласив иконой видимости и гордости. Его имя трендило в соцсетях с хештегами #Hero и #FreedomToBe.
На пресс-конференции он сиял. Не той холодной, отточенной улыбкой, а искренним, почти мальчишеским облегчением. Он сидел за широким столом один, без тренера, без свиты из федерации. Лишь Виктор маячил в двух шагах за его спиной, лицо его было каменной маской, но глаза метались, сканируя толпу, как радар, настроенный на угрозы. Ему задавали вопросы не о технике, а о смелости, о будущем, о «послании миру». Он отвечал легко, умно, с той самой дерзкой непринуждённостью, которая сводила с ума.
Юра выглядел так, будто пришёл не с ледовой арены, а со съёмочной площадки модного клипа. С него почти сразу сняли коньки, на нём были чёрные, идеально сидящие штаны и свободная чёрная олимпийка с красной подкладкой. Юра уже не скрывал принадлежность к новой конфедерации. Волосы, слегка влажные, были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и безупречные линии бровей. Сейчас он не рвался к улыбке, знал, что разговор будет трудный, и потому лицо его стало спокойным, но в этом спокойствии читалась напряжённая готовность, как у хищника, знающего, что его сейчас будут тыкать палками.
Первыми прорвались не спортивные журналисты. Это были люди с другими бейджами — от правозащитных организаций, глянцевых журналов о стиле жизни, европейских политических изданий. Их вопросы падали не о великих четверных тулупах, а как ножи в самое личное, что имел здесь на этом турнире Плисецкий. Первой во внутряк залезла журналистка из немецкого журнала, с радужным флажком на диктофоне.
— Юрий, ваше выступление сегодня под российским флагом — но при этом в социальных сетях вы подтвердили получение швейцарского гражданства. Это правда о разрыве с Россией?
Тишина наступила мгновенная, гулкая. Все ждали взрыва, оправданий, гнева. Юра не моргнул.
— Все юридические дела в процессе, но я уже гражданин Швейцарии. Я больше не связан с Российской Федерацией ни контрактами, ни обязательствами. — В его глазах играли огоньки. — И я чувствую себя гораздо свободнее, чем гражданин страны, которая… ну, вы знаете. Которая запрещала мне выставлять в Инстаграм фотографии с засосами. — Зал взорвался смехом и аплодисментами. Это было идеально: дерзко, лично, победоносно.
— В страну я не вернусь, — закончил Юра с этим ответом и уставился чуть вдаль. В толпе русских журналистов кто-то сдавленно выдохнул: «Предатель…». Шёпот пронесся, как холодный ветер. Но молодой человек с камерой YouTube-канала о ЛГБТ-активизме прервал странный шёпот. Его голос чуть дрожал, но всё же он задал мучавший вопрос.
— Юрий… Для всего нашего сообщества вы сейчас — герой. Вы не просто уехали, вы сделали это громко, на вершине. Что вы хотите сказать тем ребятам в России и других странах, кто боится быть собой? — Юра на секунду опустил взгляд. Казалось, он ищет слова, но не из стеснения, а чтобы выбрать самые точные.
— Я не супергерой, — сказал он на удивление мягко. — Супергерои не боятся. А я… Я боялся каждый день. Боялся взглядов, шёпота за спиной, вопросов, от которых кровь стыла в жилах. Я не совершил подвига. Я просто… сбежал. Если моя история и имеет ценность, то только одна: смотрите, даже такой трус, как я, в какой-то момент может сказать «хватит». И найти место, где его не будут бить за то, кем он родился. — Это не про смелость. Это про выгорание.
Это была не та речь, которую ждали активисты. В ней не было пафоса, призыва к борьбе. Была леденящая, экзистенциальная усталость. И от этого она звучала в тысячу раз искреннее и страшнее.
Корреспондент крупного российского спортивного издания, красный от гнева, не мог слушать о величии садомии и поддался вперед, расталкивая модных журналистиков.
— Плисецкий! А как же ваши болельщики? Тысячи людей, которые верили в вас, которые плакали от ваших побед! Вы бросили их ради… ради чего? Ради того, чтобы стать игрушкой в руках западных пропагандистов, которые используют вас как «жертву режима»? — Юра наконец посмотрел прямо на него. В его взгляде не осталось ненависти к прежней жизни, только странная, почти научная отстранённость.
— Мои болельщики, — Произнёс он чётко по-русски, изворачивая язык привычной речью, — любили артиста. Красивую картинку на льду, над которой годы работал Виктор Никифоров. — Юра сделал паузу, привлекая ближе к себе пиар-тренера, чтобы и его, обделенного в этом скандале, обуяли вниманием. — Никто в России не любил меня, человека, который пахнет потом, которого тошнит от нервов перед стартом, который ненавидит себя за свои желания. Меня поддерживали только самые близкие, и они сейчас со мной.
— Соотечественники любили символ. А символам не нужны паспорта и личная жизнь. Им можно поклоняться издалека. Так что я ничего у них не отнял, их тигр остался. Пусть любят его дальше.
Поднялся шум. Кто-то пытался задать вопрос о технике, о баллах, но голос тонул в общем гуле. Все понимали: спорт здесь кончился. Это было совершенно другое шоу. Потом респектабельная дама из швейцарской газеты, почувствовав момент, протянула к Плисецкому диктофон своего айфона.