Часть 7 (2/2)
— Господин Плисецкий, ваше заявление об ориентации… Оно было настолько… не вовремя. Вы могли признаться раньше или оставить всё в себе, сохранив почёт и уважение. Почему именно сейчас? И ожидали ли вы такой реакции? — На губах Юры дрогнуло что-то отдалённо напоминающее улыбку.
— Ожидал ли я, что все скажут: «Ну конечно, с таким-то лицом и стилем, куда же ему ещё»? — Он пожал плечом. — Да. В глубине души — да. Потому что все давно всё знали. Просто делали вид, что не замечают. А сейчас делать вид стало неудобно. Я разрушил эту удобную договорённость. Что до «почему сейчас»… Когда ты меняешь страну, имя, всю жизнь — странно оставлять в старом чемодане самый главный свой секрет. Это непрактично.
Его тон — циничный, почти бытовой — ошеломил. Не было ни драмы, ни торжественности. Было так, будто он говорил о смене гардероба.
— Юра! А правда, что федерация вас выгнала из-за того, что вы гей? И что ваш тренер вас предал? И что вы теперь будете сниматься в немецком порно? — И тут из задних рядов прорвался молодой парень с камерой телефона на палке, видимо, недоновостной блогер.
Наступила мёртвая тишина. Даже Виктор за его спиной сделал резкое движение, но Юра слегка поднял руку, останавливая его. Он посмотрел на стримера долгим, оценивающим взглядом.
— Федерация выгнала меня за неудобность. Моя ориентация была лишь одной из многих причин, почему я был неудобен. Тренер… — здесь голос Юры дрогнул впервые за весь вечер, но он тут же взял его под контроль, — тренер воспитал чемпиона. Он не справился с тем, что чемпион оказался человеком. А что касается планов… — он сделал театральную паузу, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный, опасный огонёк, который сводил с ума поклонников и бесил врагов, — моё тело теперь принадлежит только мне. И только я решаю, на что его тратить. И если я решу, что мне стоит сняться в порно, поверьте, это будет стоить гораздо дороже, чем может позволить ваши любимые сайты. Это будет большое кино, и вы все купите на него билеты. И вам даже понравится в зависимости от точки зрения.
Он не дождался следующих вопросов. Кивнул. Чётко, один раз. И развернулся, чтобы уйти. Ослепительные вспышки проводили его. Он шёл, прямой и невозмутимый, через этот ад криков, шёпота и немого обожания, оставляя за собой не спортивную сенсацию, а культурный и политический шрам. А в глубине его ледяных бирюзовых глаз, если бы кто-то мог разглядеть, была только пустота.
В раздевалке, когда отгремели последние вспышки, остались только он и Виктор. Блеск медленно спадал с лица Юры, он сидел на лавке, сгорбившись.
— Они все там обожают меня за то, кем я не являюсь, — тихо сказал он Виктору, глядя на свои коньки. — Они придумали себе кумира. А я… Я просто очень устал.
— Всё в порядке, они тебя полгода пополоскают, а потом найдут нового юниора. Юра, я прошёл через это, всё будет хорошо. — Виктор помог ему сложить вещи в сумку, переплёл косу на макушке, чтобы волосы не лезли в глаза. — Я позвоню Крису, он пришлёт тебе какой-нибудь подарок. — И оставил Плисецкого подумать одного.
Думалось откровенно хреново, он наплел в СМИ того, о чём сам даже не размышляла. Его голова блондинистая и откровенно глупая думала только о покупках, славе, признании и Поте, что остался в номере гостиницы один. А тут его прижали к стене и заставили читать какие-то манифесты. Юра не знал, что говорить на следующем интервью, больших смысловых конструкций о славе и воле к победе несмотря ни на что не было. Дверь приоткрылась тихо, Юра даже не дёрнулся, наверное, Виктор вернулся. Но это был не Никифоров. В проёме стоял Отабек. Он не сделал шага, не пересёк гримерную победителя, он просто остался стоять и смотреть.
— Можно? — глухо спросил Отабек.
Юра кивнул, осознавая, как он устал. Шум из-за двери казался приглушённым, будто доносящимся из другого измерения. — Поздравляю, — сказал Отабек. Не «с первым местом». Просто «поздравляю».
— Спасибо, — Так же просто ответил Юра, не поднимая глаз.
— Ты доволен? Тем, что они там… — Отабек махнул рукой в сторону зала, — возвели тебя в ранг богов? — Юра наконец посмотрел на него. В его глазах не было триумфа. Была лишь бесконечная, страшная усталость.
— Это лучше, чем быть их позором. — Отабек сделал шаг внутрь. Дверь закрылась.
— Ты проигрываешь, — сказал он неожиданно мягко. — Нельзя ждать победы вечно. — Юра не видел проката Алтына, не знал, что тот оторвался от него всего на два с половиной балла. Впервые Отабек был так близок к Юре, и впервые они разговаривали как люди.
— И ты вправду думаешь, что Кристофф, устроивший это снова, — то, что тебе необходимо? — Под этим он подоруземвал шоу после короткой, после малого золота, а под необходимостью — отношения между ними. Алтын ревновал своё любимое тело, ревновал тот факт, что он у Юры не один ментально, не один, что в зависимости от настроения Юра выбирает, с кем проводить время.
— Он даёт мне то, чего я хочу, — отрезал Юра, но в его голосе не было убеждённости. Ему ещё не скоро доведёт узнать природу странных ощущений Отабека, да и были они ему без надобности.
— А чего ты хочешь, Юр? — спросил Отабек, и в его голосе впервые за всё время не было ни злости, ни ревности. Был только вопрос. — Кроме одиночества? Кроме победы над всеми?
Юра замер, мысли перебороли его самого, он встряхнул головой, прогоняя мелкую дрожь, разгоняя туман. Он смотрел на Отабека, и в его глазах что-то дрогнуло. Та самая, самая барселонская трещина, что не могла быть залатана ничем, ни деньгами и подарками, ни вечной похвалой.
Многие свои боли Юра проработал, многое отпустил, со многим просто смирился, но была среди всех его странностей одна особенная. Он думал о Отабеке, когда на интервью его спросили про мужчину, с которым бы Плисецкий остался, того, с кем бы он совершил признание. Но сейчас это невозможно.
— Я хотел, — его голос стал тихим, срывающимся, — чтобы ты остался тогда. В Барселоне. Не как хозяин, чтобы ты меня поцеловал. Как… — Он не нашёл слова. — А ты сделал из этого традицию… И я подумал, что раз уж так… То я буду устанавливать свои правила жестокие, чтобы больно не было.
Отабек слушал, не двигаясь. Всё его тело было напряжено, как струна, он даже не думал, что Юра способен на такие слова, что он вообще способен говорить с ним не свысока своего статуса.
— Я был глупым мальчишкой, — наконец сказал он. — Испуганным и глупым. Я думал, что твоя сила мне в радость, что если мне больно, то я буду чувствовать себя настоящим, что я смогу побеждать.
— И ты побеждал, но в этом году ты упадёшь, ты завалишь произвольную, хотя для этих останешься победителем. — Алтын верил в свою победу, но вид Юры в свете прожекторов и взглядов кричал, что звёздочка тут только одна. Юра встал, подошёл к зеркалу, поправил волосы. Отражение показывало безупречного бога. Человек в раздевалке был другим.
— Не обманывай себя, Алтын, послезавтра произвольная. Я выиграю. А потом уеду. И мы больше не увидимся. Так будет лучше. — И вот он вернулся, хитрый змей, что знает свое место, что выбрал самый тёплый камень.
— Для кого? — спросил Отабек.
Юра обернулся. На его лице снова была та самая, легендарная, недосягаемая улыбка.
— Для истории, Алтын. Для красивого финала. Ты останешься здесь, как напоминание о том, каким я был. А я уеду туда, где можно быть тем, кем я хочу. Швейцария — прекрасная страна. — Отабек понимал, что это прощание. Настоящее. Не то, что было в Москве, в гневе. Это было холодное, осознанное отрезание.
— Я тоже выйду на лёд, — сказал он. — И сделаю всё, что могу.
— Я знаю, — кивнул Юра. — Ты всегда делал. Просто… иногда плохо.
Отабек вышел, не сказав больше ни слова. Он шёл по коридору, и его сердце билось от ярости и от странного, нового чувства. Юра хотел, чтобы Отабек его поцеловал. Как бы всё было, если бы он не потребовал от него секса, а лишь поцеловал?
Ничего хорошего, Юра бы тогда не победил и не стал дважды мировым чемпионом.
Отабек стоял у окна, глядя на ночную Вену, и в нем кипела чёрная, густая горечь. Он выложился. Выжал из себя всё. Побил свой рекорд. Занял второе место. И оказался в тени внимания. Все медиа, все разговоры, весь шум — только о Плисецком.
Не о его катании, а о юрином «подвиге». О его «смелости». Его превратили в икону те, кто до вчерашнего дня в глаза не видел конька. А он, Отабек, с его честной, выстраданной работой, с его вторым местом стал фоном. Статистической погрешностью в повествовании о «новом герое».
И самое мерзкое — Юра этим наслаждался. Он купался в этом внимании, ловко превращая свой бунт в гламурный товар, свою боль — в продаваемый бренд. Он отказался от страны, от тренера, воспитавшего его как сына, и ему за это аплодировали. Он сблизился с этим слащавым, развратным Крисом, и это называли «освобождением». Он купил коту целую чёртову звезду в честь своей победы.
Отабек ведь видел эту сторис — именной сертификат на звезду в созвездии, подписанный Потя I, и блогеры обозвали это «милой эксцентричностью». Всё, что Отабек презирал, весь этот фальшивый, блестящий мир, поднял Юру на щит.
Его ненависть была уже не личной. Она была идеологической. Тот, кого он жалел в душе, стал презираем еще больше, тот, кого он думал поцеловать, закрыть потребность, стал еще большей звездой. Лучше бы он страдал, плакал и просился обратно в Москву, лучше бы он умолял федерацию защитить его от скандала, но Юра выбрал именно этот путь, и Алтын ненавидел этот выбор.