акт XIII | финал — милосердие (1/2)

— так больше продолжаться не может.

вырываясь из дымки спутанного сна, беззвучно шепчет Люцифер и цепляется взглядом за россыпь солнечного света, проникшего в комнату. на белых стенах воспламеняются эти отпечатки лучей, касаются всего, до чего только могут дотянуться. и если бы не шепот смерти, повисшей над ним, блондин бы поверил в магию утра: в воздухе застыл опьяняющий запах чистоты, ароматный ладан тишины и спокойствия играл на натянутых нервах сбитую симфонию. и во всем этом дыму заблуждения по-прежнему спит Аластор: на лице его — ни капли страха, ни тени сомнения. сквозняк приятно щиплет босые ступни, Люцифер с печалью разглядывает то, как солнечный блеск освещает знакомое лицо. и улыбается... ему не хочется смотреть назад, не хочется вглядываться вперед, где все далекие перспективы уже давно смыло липкой волной преступления. однако слышится тихий стук.

вернее, не тихий, а заглушаемый слоями стен и растянувшимися квадратными метрами. он доносится из прихожей, отскакивает от металлической входной двери и вынуждает Люцифера спешно подняться с нагретой постели: ему хочется заглушить этот звук, чтобы не разбудить Аластора, ведь пока он находится в умиротворяющем сне, разве не может весь мир подождать? на холодном полу остаются едва заметные отпечатки его быстрых шагов. на полпути понимая, что нельзя выдавать своего присутствия, блондин замирает, и его взгляд окрашивается всеми оттенками ужаса: там, за этой дверью, стучит сама опасность, наказание, пришедшее свести с ним последние счеты. и разве может он позволить этому случиться, пока Аластор томится в неведении?

— Люцифер!

в знакомом женском голосе переливается страх, надежда и угроза. колючей проволокой обтягивает лёгкие то обращение, адресованное ему — замершему неподалеку от двери, с застрявшим в горле металлическим шаром страха и безмолвия. все его мысли только о чужом сне: лишь бы не услышал он этот голос, лишь бы не раздробило остатки облачной дрёмы это внешнее посягательство на зыбкую идиллию. стук повторяется снова, но уже угасает, будто не верит в то, что можно дождаться хоть какого-то ответа. медленно, стараясь не дышать, Люцифер подходит к двери и прислоняется к маленькой скважине замыленного глазка: удаляющаяся вниз по лестнице фигура, её неспокойный вид, заставляют его почувствовать, как напряжение толстой цепью спадает с плеч. но вместо него щелчок заведенных часов: слишком мало времени — нужно что-то придумать.

первым бездумным порывом возникает желание утонуть во сне, поддаться заветам детского способа побега от всех насущных проблем: лечь в теплую постель, отсрочить наказание хотя бы на несколько часов. Люцифер понимает, что самостоятельно, с расстроенными нервами, он вряд ли заснет. тянется к кухонному ящику сверху — там обычно стоят пластиковые банки с таблетками, которые высасывают из тела все остатки физических сил и плавят сознание. с ними всегда спалось так, будто сами облака служили ему периной. рука беспомощно шарит по полкам, выуживает оттуда наощупь знакомый бутылек, в котором зияет разочаровывающая пустота. со всевозможным отчаянием Люцифер закрывает дверцу и бредет обратно.

однако в коридоре он вновь замирает: душа его просит разделить ложе с Аластором, прилечь где-нибудь под боком и уткнуться носом в его ребра, но сознание шепчет детали иного маршрута, и ноги поддаются. осторожно он открывает дверь гостевой спальни и с подозрением осматривает силуэт, проглядывающий из-под испачканной простыни. ему начинает казаться, что прямо сейчас это тело начнет шевелиться, говорить с ним — в общем, всячески будет издеваться, но оно остается безмолвным, и, пожалуй, это пугает Люцифера ещё больше, чем возможное воскрешение. стоя в дверях, он улавливает смесь неприятных запахов, постепенно заполняющих эту комнату. не решается пройти вглубь, взглянуть хотя бы краем глаза на результат собственного безумия. стоит и смотрит на побуревшие пятна — с печалью, с сожалением и ненавистью, обращенной к самому себе.

— прости…

едва слышно шепчет он, опуская голову. слово оседает меж стен, зыбкая надежда крошится, поскольку в нем — признание неотвратимости последствий. слишком громко дышит смерть, лобызает перед Люцифером, расставляя свои гигантские конечности для примирительных объятий. человек, презирающий всё телесное, так смиренно принимает то, что было совершено его же руками: сгустки препротивной крови — их тепло воспроизводится в физической памяти, измываясь над хаосом проснувшихся эмоций. уже не остается никаких сил на поддержание самообмана: фигура, что приходила минутами ранее, украдет любую безмятежность, а дальше — будет ждать тюрьма, а, значит, и наказание.

осененный странной мыслью, Люцифер плотно закрывает дверь, спешит к ванной комнате, чтобы смыть с лица отпечаток ночного сна. его пальцы трясутся, роняя капли воды на плитку. физическое опережает ментальное: тело уже знает, что нужно сделать, чтобы этот кошмар не закончился трагедией. сознание же упрямо сопротивляется, пусть и понимает: если впереди тюрьма, то растянется на годы мучение — будет сжимать голову в металлических щипцах самоистязания, ненависти и вины. нужно прервать всё. но как?

этот вопрос падает на плечи непостижимым грузом. зимний глянец застывшего снега бьет его по глазам. бездумно Люцифер плетется по улицам, перебирает в голове зыбкие мысли, которые рассыпаются в пепел, стоит только покрепче за них ухватиться. прохожие сталкиваются с ним, бьют его по плечам, пока поникший взгляд осматривает трещины льда на тротуарных линиях. он не знает, куда идет, поскольку если этот ответ будет получен, ему станет тяжелее выносить вес принятого наспех решения. все окружающие звуки не пробиваются к нему через стеклянный купол исступления. исподлобья Люцифер глядит на безмятежные лица и покрывается ненавистью.

как смеют быть они столь безмятежно простыми? столь живыми и отягощенными будничными делами? как смеют они кривить губы в отвратительных улыбках, говорить липким полушепотом? дыхание рвется, в скулах перекатываются желваки. и если бы не перчатки на руках, то пальцы, впивающиеся в ладонь от всепоглощающей злобы, оставили бы на коже пару болезненных отметин. и когда временное помутнение его рассудка доходит до критической точки, возвеличивая желание наброситься на проходящих людей и закричать, наружу его вытягивает пункт назначения — небольшая аптека, в паре улиц от квартиры.

препротивным звоном приветствует его колокольчик, висящий на сгибе металлических петель. с огромным раздражением Люцифер смотрит на то, как трясутся маленькие звонкие трубочки, пока к нему не обращается фармацевт — вечно улыбчивая, кроткая девушка в овальных очках. каким ангельским кажется теперь её облик... а ведь раньше он и не обращал внимания на то, какие забавные у неё губы — как мило приподнимаются их уголки, как надуваются они в момент раздумий. теперь, в принципе, многое Люциферу начинает казаться излишне прекрасным и забавным: блеск стеклянных витрин, осевший меж стен химический запах и даже эти солнечные лучи, пробивающиеся в помещение, — всё такое необычное, такое ностальгическое. с невообразимой печалью он смотрит на разноцветные бутыли и коробки, сминает в руках потрепанный рецепт. видя его замешательство, девушка первой подает голос:

— снотворное закончилось?

то, как глядит она с веселым огоньком во взгляде, заставляет Люцифера грустно улыбнуться. дрожащими пальцами он трясет перед ней своей жалкой бумажкой и подходит ближе. дрожь волнения захватывает его тело — прямо как в первый раз, когда оказался здесь и боялся, что не продадут ему эти заветные таблетки, несмотря на подпись и печать лечащего врача, очевидно, подделанные. и снова её голос звучит:

— давно вас не было. я уж подумала, вы побороли свою бессонницу.

она замолкает, вместо её голоса гремят разноцветные баночки. Люцифер мнется у стойки, хочет поскорее уйти. и тогда девушка невпопад говорит:

— как хорошо, что вы не писатель и не актер. а то знаете..

— что?

— да неважно.

она толкает вперед несколько банок — наизусть знакомых, заветных, освещенных таинственным иллюзорным светом готового решения. Люцифер прикасается к ним, перебарывая желание одернуть руку, пока в голове нещадно циркулируют мысли: то, что сказала она, не просто так. это лишь подтверждает манящую возможность: ”хорошо, что вы не писатель и не актер”... — сама ведь подсказала, не ведая об этом. странная улыбка перекашивает его лицо. с появившимся ориентиром, словно в руку вложили компас, Люцифер медленно кивает и покидает аптеку. вместо паники и набата тревоги теперь упоительный мандраж: пальцы сжимают в кармане пластиковые банки, цепляются за них, словно боятся потерять. ведь так хотелось спать... так хотелось закрыть свои тяжелые веки и раствориться в мягкой дрёме. пока идет он по знакомым улицам, сам не замечает, как несколько раз сворачивает не туда. безумный хохот периодически рвется наружу — блондин смеется через нос, лишь грудь и живот сотрясаются от судорожного смеха. и он не слышит ничего вокруг себя, пока надрывный вой органа не вырывает его из этого состояния, вновь погружая в тревогу.

тягучий металлический звук разбивает стеклянный купол, крошит осколки с каждым аккордом. с недоверием вглядываясь в утонченный шпиль, разрезающий собою небо, Люцифер тяжело дышит и сомневается. но мелодия тянет его за невидимую цепь, заставляя непослушные ноги покорно идти вперед — к церкви, чьи двери доверительно распахнуты. с притворной лаской впускают они в свою обитель грешное существо, одаривают продрогшее тело непозволительным теплом. там густо колосится ладан, обволакивая пальто и застревая в складках. и когда орган затихает, Люцифер слышит приглушенный плач и шепот. вся забытая им слабость вновь наполняет тело.

не доверяя своему слуху, он идет вперед. звук его спокойной ходьбы дополняет гнетущую атмосферу. взгляд прикован к платформе — на ней сияет лакированная крышка гроба. десятки настороженных глаз без перерыва ловят его движения, смотрят на то, как поднимается он по небольшой лестнице, словно заколдованный. ему хочется заглянуть внутрь, увидеть мертвеца, с хитрым прищуром оглядеть его землистую кожу. дрожащими от волнения пальцами, сглатывая колючий ком, Люцифер припадает к гробу, цепляется за края. взгляд, помутившийся от бессилия, размывает черты лежащего, после чего мгновенная вспышка головной боли разрезает его лоб на несколько частей. жмурясь и шипя, он склоняется ниже. и когда распахиваются его глаза, он видит самого себя — там, в этом гробу, чье дно обито белоснежным атласом.

безумный хохот вырывается из него, корежит повисшую тишину, меж которой периодически проскальзывают тихие всхлипы. как перед зеркалом, он видит это отражение, но не смеет к нему прикоснуться. бледные губы дрожат, а глаза, округлившиеся от ужаса, не могут отлипнуть от лица, на котором так к месту расположилась маска загробного умиротворения. во всю грудь вдыхая ладан, Люцифер распрямляет плечи и улыбается. безумно, дерганно, несуразно улыбается. но вновь к нему вторгается инородный звук, вырывая наружу из этой пленительной дымки бреда: плач дрожит меж стен, проникает в мысли и отравляет сознание своим присутствием. пронзительная боль расползается в районе солнечного сплетения, пульсирует под костями, заставляя согнуться. после этого облик мертвеца меняется на реальный. и через плечо, медленно развернувшись, Люцифер одаривает собравшихся злобным, пропитанным едкой ненавистью, взглядом.

— почему вы плачете?

полушепотом спрашивает он, видя, с каким ужасом недоумения глядят на него десятки чужих глаз, на поверхности которых мелькают кристаллы слёз. вновь смех рвется наружу — затравленный, истеричный хохот. они... эти люди взывают к остаткам рассудка, пытаются переубедить его и всадить клинок, отравленный ядом вины. какие безобразные у них лица — перекошенные от натужной скорби, от низменной печали и эгоистичной тоски. морщинистые, бледные, сухие... с сияющими от отвратительных слёз глазами, с влажными губами, беспорядочно двигающимися в бессмысленной молитве. и как смотрят они на него в этот миг — с ужасом, с жалостью, со страхом... и голос его начинает срываться на крик:

— почему вы плачете?! разве горе, что он умер?! разве мучение для него лежать в этом гробу?!

тяжело дыша, он оглядывает толпу, которая примерзла к деревянным скамьям от испуга. с презрением Люцифер осознает, что никто из них не способен понять его. он — единственный, кто в этот час может знать: смерть — не мучение, а освобождение. грош цена скорби, столь обращенной к самому себе, а не к покойнику. бессмысленны их страдания, покуда живут они дальше, а он — уже нет. это всё кажется ему притворным, фантасмагорией человеческой эгоистичности. хватаясь за шарф, он до хруста сжимает шерстяную ткань и снова скользит взглядом по толпе: безропотные, как овцы перед лицом своего пастуха, эти люди опускают головы и прячут глаза — то ли стыдятся они, то ли боятся его... боятся? его? бледные дрожащие губы искривляются, когда он говорит:

— проснитесь, наконец... и не тревожьтесь больше...

почти бегом он покидает церковь, оставляет после себя молву и смятый звук своей поступи. его тело бросает то в жар, то холод. ноги послушно ведут его назад — домой, по памяти ориентируясь в пространстве. в голове пульсирует органный плач, уже давно замолчавший. и, срываясь на быстрый бег, Люцифер вновь смеется — легко-легко, словно счастье проникло в его истерично бьющееся сердце. спотыкаясь, он продолжает двигаться вперед, пока есть в нем силы для движений. дыхание рвется, глотая пропитанный морозом воздух, горло раздирает от жажды. но чем дальше он от церкви, тем ближе к тому, что теперь является центром всего мира — квартира, в которой, он уверен, ждет его Аластор. безропотно живой и способный понять.

перепрыгивая ступени, мчится Люцифер в лоно закупоренного спокойствия. с каждым лестничным пролетом возвышается он над опошленной низостью тяжелых эмоций: что есть страх, что есть паника, покуда в карманах у него готовое решение? звонкие пилюли, избавляющие от необходимости быть там, где все эти люди пресмыкаются перед превратностью судьбы. пластиковые банки весело смеются, подрагивая от быстрого бега, и Люцифер отвечает им своим смехом — не затравленным, не вырываемым насильно наружу, а вполне естественным и крайне радостным. с размаху он открывает металлическую дверь, спешит вперед, чтобы оповестить Аластора о постигшем его озарении. и когда ботинки его беспорядочно падают на деревянный паркет, Люцифер на ходу сбрасывает с себя пальто и шарф, словно старую изношенную кожу, и его громкий топот начинает говорить за него — обо всем.

Аластор застывает в арке между коридором и гостиной, скептически складывает руки у груди и не без улыбки смотрит на вернувшегося Люцифера. по-домашнему уютный, брюнет не хочет омрачать его возбужденную радость рассказами о том, как страх обтянул его колючей проволокой при пробуждении, как выглядывал он бесчисленное количество раз из окна в надежде разглядеть его блуждающую фигуру. а Люцифер, тем временем, с разбегу заключает его в крепкие объятья, истерично оставляет череду быстрых беспорядочных поцелуев на лице, словно не виделись они целую вечность. мягкое касание ложится на его плечи, и когда с громким вздохом прижимается он носом в длинную шею, начинает говорить, задыхаясь от волнения:

— Аластор! помните, мы говорили перед сном о Боге? о Боге, что давно устал и спрятался от всех? я, наконец, всё понял!

— что же вы поняли, Люцифер?

— он не слеп и не жесток. он лишь.. безмятежно спит под сенью белоснежных облаков.

пусть улыбка мерцает на губах Аластора, но глаза его выдают лёгкое недоумение, скачущее в колечке темного лимба. но этот восторг — такой хрупкий, равно как драгоценный камень, — он выжигает сомнение, испепеляет любую громкую мысль. ласковым движением Люцифер обхватывает его длинные пальцы, с неподдельной нежностью рассматривает причудливые линии на смуглой коже, стараясь не напугать его своей сбивающей с ног идеей. и когда ослабевает и исчезает его хватка, Аластору вмиг становится так пусто на душе, словно весь солнечный свет стерся на полотне его только начавшегося дня. ему хочется пойти следом, видя, как Люцифер поднимает с пола свое пальто и копошится в карманах. но он лишь наблюдает за его движениями, стараясь не требовать лишних подробностей: Аластор по гремящим бутылям понял, что их ждет. и это, признаться, поселило в нем тягучую печаль.