акт XII (1/2)

белая простынь обжигает кожу рук своим пугающим холодом. Аластор расстилает её на полу, неподалеку от двери, отделяющей кухню и гостиную. обхватывая бездыханное тело Адама за грудь, со спины, Аластор пачкается в его ледяной крови и тащит в сторону двери. бережно, стараясь не издавать громких звуков, он кладет его, после чего обвязывает один конец простыни у ног, а за свободный край начинает волочить тело по квартире к своей спальне. даже после пережитого брюнет старается мыслить рационально, с хладнокровностью серийного убийцы.

Люцифер уже давно спит, да и, в целом, его присутствие и помощь будут только отвлекать и дестабилизировать Аластора, который и так на грани. он помнит телом, каково это — впервые пачкать свою душу в чужой крови. после первого убийства брюнет так и поступил: завалился спать на долгие, нервные часы и только при пробуждении понял, что не так тщательно избавился от крови на своем теле. а для Люцифера это первое убийство, хотя формально он и не убивал Адама, ведь заключительный удар сделал Аластор. но он будто сделал это убийство единственным выходом из ситуации или.. не он? может быть, это брюнет положил начало катастрофе, сломав кофейный рожок, на котором теперь переливаются рубиновые пятна?

дотащив тело Адама до спальни, Аластор стоит в тишине и утопает в этой бездне спокойного беззвучия: его руки дрожат, тело бьется в наступающей лихорадке, но он не может бросить всё на полпути. иначе кто, если не он? с отдышкой, через большое усилие, он кладет Адама на свою кровать, простынь плавно накрывает его с головой. брюнет замечает кляксы крови на белоснежном полотне и с раздражением озирается по сторонам: не чистая работа — от кухни до комнаты тянется полоса смазанной крови.

закрывая комнату, Аластор затихает у двери, потому что ему начинает казаться, что чьи-то внимательные глаза смотрят на него из темноты ночи. вокруг тишина, лишь нервный ветер бьет в стекла. звук шагов кажется непозволительно громким, каким-то странным и оглушительным, и брюнет застывает посреди темного коридора. его взгляд тянется к прямоугольному окну гостиной — там, за стеклами, мерцают уличные фонари, оранжевым пятном проглядывают через завесу снега, падающего на землю. неприятный холодок обвивает напряженные плечи, и Аластор вспоминает слова Люцифера: ”когда на землю спустится снег, жить станет невыносимо” — закольцовываясь, фраза повторяется в голове несчетное количество раз.

первым делом Аластор заглядывает в спальню. ранее умиротворяющая тишина этого помещения терзает его с каждой декадой секунд молчаливого наблюдения. неподвижно тело Люцифера, свернувшись калачиком, лежит на кровати. размеренное дыхание играет смятую симфонию на фоне ужасной ночи, и если бы Аластор так сильно не цеплялся за рациональность, он бы утонул в этом звуке. ему нестерпимо хотелось бы обмануться, отмотать время назад и вернуться в тот момент, когда звук этого дыхания — сонного, доверительного — предвещал лишь удовольствие, щекочущий трепет под ребрами. но теперь.. когда проснется Люцифер по утру, что сказать ему? и что скажет он сам? эти вопросы возвращают Аластора в реальность, и он медленно уходит, стараясь не задерживать взгляд на блондине, уснувшем в испачканной одежде.

ноги инстинктивно ведут его на кухню. нужно поскорее смыть кровь, пока она не просочилась, не впиталась в аккуратные швы на ламинате. руки по привычке наполняют железный таз, первый попавшийся, теплой водой. пальцы выжимают лишнюю влагу, крепко обхватывают тряпку и прислоняют к полу. глаза не видят ничего, кроме оставшейся крови — липкой, холодной, неприятной. рвотный позыв взмывает наверх, пульсируя в горле, и Аластор садится на пол, обхватывая колени обеими руками и утыкаясь в них подбородком. никакого облегчения, никаких ярких красок перед глазами... красный цвет омерзителен, но остается лишь он — заполняет пространство, даже через закрытые веки проступает в образовавшейся пустоте. невыносимо, холодно, тошно. но нужно продолжать.

с кровью покончено. она остается лишь в воспоминаниях, на одежде, в отголосках вины и обжигающего стыда. впервые Аластор интерпретирует незнакомое ему чувство как стыд: иначе, что заставляет его так медлить, погружаться в темные воды прострации? почему он замирает, дрожит, чувствует замогильный холод? в первый раз что ли имеет дело с мертвыми? не хочется ни спать, ни смеяться, ни стучать по клавишам своими одеревеневшими пальцами — это всё глупые винтики самообмана, который теперь не сработает так, как нужно. впервые Аластор не хочет ничего, кроме забвения, и не знает, как поступить с телом: оставить его или избавиться? откуда столько сомнений? если бы он был один, совершенно одинок в этом ужасе, неужели сдался бы?

абсолютно не отдавая себе отчета в действиях, брюнет идет в гостевую ванную комнату, раздевается и заползает в душевую кабину. горячая вода поднимает над ним облако серого пара, облепляет дрожащее тело и дарует хотя бы временное тепло, которое не оказывает никакого эффекта, ведь.. холод уже внутри — его не смыть, не выскребать насильно из-под ребер. красные полоски тянутся в сливную трубу, красиво извиваются под ногами, и взгляд Аластора прожигает их с ненавистью, с сожалением, которое ему не хочется признавать: кодекса убийцы ведь не существует.. тогда почему так пусто на душе после того, как удар ножом в грудь прервал чужую жизнь? жизнь, которая, впрочем, никогда его не интересовала. тем не менее желания отбирать её у него точно не было — лишь необходимость, безвыходность.. чужая жертва.

окружающие звуки вводят Аластора в странное состояние: его глаза застилает пелена, мысли переплетаются друг с другом, а вокруг — ничего. даже свет, смешиваясь с темнотой, не прельщает. время растягивается, теряя свои незримые очертания, и его восприятие смешивается: то ли ночь по-прежнему властвует над землей, то ли утро уже пробивает оградительную цепь. лишь когда со спины его охватывают руки, когда чувствует он прикосновение — лёгкое и нежное, когда льнет к нему шершавая рубашка, а стекающая вода вновь начинает краснеть, он закрывает глаза и отдается этим ощущениям. Люцифер... проснулся, пришел, обнял. он молчит, щекой прислоняясь к мокрым плечам, его руки, сцепленные в крепкий замок на груди, накрывает ладонь Аластора. но нет уже того полюбившегося трепета, пробуждающейся ласки, лишь сухая констатация фактов: они оба погрязли в произошедшем, оно затягивает удавку на их шеях и тянет вниз, к земле, где им и положено лежать.

— Аластор, вы ведь.. вы ведь... простите меня?

голос... его голос, тихий, вкрадчивый, заползает в уши, переливается обыденным спокойствием, словно Люцифер вопрошает не об отпущении тяжкого греха, не о закрытии глаз на совершенное преступление. словно он извиняется за сломанную вещь, за опоздание на встречу, за сказанную в порыве злости грубость, но точно не за то, что из-за него Аластору пришлось погубить человека — против собственного желания, не во имя очистительного облегчения. но он — здесь: просит, как провинившееся дитя, оставляет легкий поцелуй на шее, тихо дышит. живой, по-прежнему нежный, единственный важный в этом затхлом мире. в минуту, когда Аластор готов сдаться, Люцифер — рядом, подле него.

брюнет медленно разворачивается и видит перед собой его бледное, пуще прежнего, лицо: в глазах ярко переливается странный блеск, на губах застыла радостная улыбка. его испачканная одежда мокнет под струями горячей воды, по щекам стекают остатки кровавых клякс. его вид возвращает в мир, в котором существует и облегчение, и удовольствие, но у Аластора не получается выдавить из себя ответную улыбку, даже скривить губы не выходит. мокрые дрожащие пальцы тянутся к его лицу, и он пытается увернуться от прикосновения, и тогда небесно-голубые глаза окрашиваются печальным непониманием. Аластор не сразу это осознает, лишь когда повторно к нему тянутся мраморные руки, он понимает, что Люцифер не в себе. после совершенного разве смотрел бы он на него с такой любовью и желанием?

— Аластор, что-то не так?.. ответьте мне, прошу вас.

продолжать.. ради него, ради его безумного забытья, ради иллюзии нормальности. дать ему ответное прикосновение, лишь бы хотя бы он не вспомнил о том, что произошло этим вечером. Аластор мотает головой, сдвигает прилипшие ко лбу пряди и насильно выдавливает из себя подобие улыбки. уголки его губ нервно дрожат, руки непослушно цепляются за шею Люцифера, и на мгновение вспыхивает импульс: сдавить... лишить его необходимости испытывать мучение, когда вернется к нему осознание совершенного убийства. но пальцы вместо этого лишь мягко поглаживают кожу. отчаянный выдох рвется наружу, колени подкашиваются, и брюнет припадает на них, опуская голову.

святой... закрывая глаза, Аластор вновь видит испуганное лицо Люцифера, полное мольбы и надежды. видит каждое пятнышко крови, отпечатавшееся на его подбородке, скулах, носу. и как красиво в то мгновение его освещало слабое мерцание электрической лампы — вот, за что нужно держаться. этот образ — мучительно прекрасный, вдохновляющий на дыхание, на продолжение жизни, даже если её короткий остаток будет наполнен искусственностью и необходимостью фальшивить в каждом произносимом слове. даже если придется говорить фразы, в которые сердце уже никогда не поверит, готов — безудержно готов ради чужого облегчения, упоительной нежности, блеска безумия во взгляде. Люцифер сломан, как тот самый кофейный рожок, и Аластор не хочет, чтобы он превратился в орудие, направленное против себя самого.

— мне не за что вас прощать, Люцифер. если кто тут и несет груз вины, то пусть это буду я.

Люцифер смотрит на него сверху-вниз, наклоняет голову вбок и морщит лицо от непонимания: о какой вине он сейчас говорит, сидя перед ним на коленях, пока вода стекает по его волосам? блондин быстро моргает, обхватывает дрожащие плечи обеими руками и заставляет Аластора подняться. ведь жизнь только начинается — угрозы больше нет, мысли о ней испарились в одно мгновение. безукоризненно строгий взгляд впивается в него, изучает и проверяет выдержку: под его гнетом не расскажет ли он обо всём, что произошло? нет, не расскажет, потому что всё это.. пустое. кровь уже давно смыта с пола и тела. осталось так мало и одновременно так много для подтверждения изнурительной вины.

— день был тяжелый, Аластор, вам нужно отдохнуть.

Аластор чуть сгибается от вырывающегося наружу смеха — отчаянного, на грани подступающей истерики. быстро кивает, проворачивает кран и цепляется за протянутую руку. Люцифер любезно протягивает ему сухое полотенце, избавляется от промокшей насквозь одежды, не обращая никакого внимания на бурые пятна, оставшиеся от спекшейся крови. брюнет исподтишка наблюдает за его размеренными движениями, боится выдать даже намек на смятение, охватившее его. осознание пронзает его ледяной иглой: теперь он боится и самого Люцифера, потому что не знает, на что способен этот человек ради того, что ему дорого. если бы Аластор сейчас сообщил ему о том, что они оба в смертельной опасности и что их идиллия близится к последнему трагичному аккорду, что бы он сделал, дабы защитить зыбкость мира, построенного на чужих костях? и впервые Аластор не знает ответа на озвученный в мыслях вопрос.

идут они уже вместе, чуть ли не под руку продвигаются в темноте, наощупь. с каждым шагом натягивается странное ощущение: безвыходность — само время начинает идти в обратном направлении, предвещая неизбежное. сколько у них в распоряжении дней, прежде чем Адама начнут искать? знает ли хоть кто-то, куда именно он пошел и где прервалась его жизнь? Аластор пытается отогнать эти назойливые мысли: ещё никогда последствия совершенных убийств не вызывали в нем такой накат паники и страха, а всё потому, что в этой тьме он не один. нет возможности не слиться с этим злом, которое вырвалось наружу, поскольку в это вплетен и Люцифер — тот, кто казался тихой гаванью возможного спасения. сильнее он сжимает костлявые пальцы в своих руках, заставляет блондина остановиться посреди коридора и развернуться. на лице его маска искреннего волнения — откуда эта беспечность в нем? как он смог закрыть глаза на всё?

не дождавшись реплики, Люцифер хитро щурит глаза, уголок его губ подрагивает в ухмылке. медленным шагом он уменьшает расстояние между ними, смотрит исподлобья, и сам лунный свет становится продолжением его взгляда — ледяной, пугающий, бессердечный. холодные руки прикасаются к обнаженной груди, оставляя неприятное жжение на коже Аластора, и Люцифер поднимает голову, чтобы слить их взгляды воедино. незримой цепью притягивает в этот омут сладострастного забытья: если он — такой, то почему бы и Аластору не стать таким же? добро, сотворенное во имя зла, — вспоминает он эти слова, сказанные чуть больше недели назад, и ужасается их правдивости. всё будто было предрешено заранее, просто никто не обратил на это должного внимания.

молчание начинает разбухать меж белых стен, сдавливать череп своим неспешным касанием. и тогда Аластор обеими руками обхватывает запястья Люцифера, притягивает к себе и начинает с печальным любопытством рассматривать то, как сплетаются венозные нити под бледной кожей, как сверкают затянувшиеся шрамы. большим пальцем он нежно приглаживает один из таких отпечатков былой жестокости, и Люцифер вздрагивает: это прикосновение пронзает его мелкими наэлектризованными иглами. перед глазами ярко вспыхивают упорхнувшие в темноту образы: чужое лицо в крови, липкой и отвратительной, а блондин остервенело продолжает выбивать россыпь красных капель, с ужасным звуком вонзает металлический рожок. на округлившихся от ужаса глазах проступают слёзы, вопрошающий взгляд обращается к Аластору, который сразу же считывает вопрос, но не может ни кивнуть, ни моргнуть, поэтому оставляет ласковый поцелуй на гладком лбу.

пытаясь вырваться из крепкой хватки, Люцифер сбивает ритм своего дыхания. сердце остервенело колотится в груди, пронзительная боль заставляет его согнуться. он верит и одновременно не верит в то, что это воспоминание реально. отпихнув от себя Аластора, он быстрыми шагами идет на кухню и включает свет. блеск электрической лампы слепит его глаза, заставляя Люцифера зажмуриться на мгновение, после чего он с ужасом смотрит на чистый пол и замирает, когда за спиной раздаются неспешные шаги. чувствует запах крови и страха, осевший тонкой пленкой на всё окружающее пространство. он помнит себя здесь — в этих стенах, потерянного и отчаянного. Аластор видит его смятение, хочет увести его отсюда, чтобы хотя бы на одну ночь можно было забыть о произошедшем. теперь его забытье не кажется таким издевательством, ведь куда хуже, если он будет помнить всё в мельчайших подробностях.

— Люцифер... посмотрите.. как чудесно за окном падает снег.

дрогнувший голос выдает с головой, но Аластор решает действием подкрепить свое желание, поэтому аккуратно кладет руку на изгиб тонкой талии, а второй рукой вплетается в холодные пальцы Люцифера, после чего требовательно делает шаг вперед. блондин внемлет его просьбе, чувствует спиной размеренное дыхание и выбирает довериться чужому спокойствию, даже несмотря на то, что оно вызывает в нем жгучее подозрение. но за окном и вправду падает мелкий снег, делая незамысловатые пируэты, укрывает проморзглую землю белоснежным одеялом. пустой взгляд цепляется за снежный вихрь, утопает в нём, а канонада странных мыслей продолжает пульсировать в голове, сворачивая звуки в спутавшийся клубок. рвано Люцифер усмехается, не в силах перестать смотреть в окно.

— Аластор, мы ведь выйдем завтра утром на прогулку?

— конечно, обязательно выйдем.

и вопрос, и ответ звучат как ложь, как попытка ухватиться за остатки нормальности, за иллюзию неспешной жизни. будет ли у них в распоряжении завтрашний день? Аластору начинает казаться, что он слышит треск минутной стрелки, которая горько хохочет над наивной надеждой, пробивающейся в груди. чтобы заглушить этот препротивный звук, он утыкается носом в влажные спутанные волосы, ластится, чтобы получить осторожное прикосновение, пока Люцифер завороженно наблюдает за снегопадом. чудо, что они живы. чудо, что у них есть эти минуты спокойного наблюдения за природным танцем. нужно только растянуть эти мгновения на полотне времени, не дать несбыточному ускользнуть из-под пальцев. и Аластор вдруг спешно начинает говорить, совершенно не думая о том, как звучат его слова, поскольку ему просто хочется, чтобы тяжесть этих былых возможностей больше на него не давила:

— а после прогулки мы можем вновь вернуться, утонуть в теплой постели и не выбираться из нее, пока не станет совсем тошно от такой праздности. я бы хотел, чтобы мои объятья стали для вас единственным местом, где вам захочется остаться навсегда, Люцифер. хотел бы, чтобы вы нашли в них покой и спасение... а после... я бы сыграл вам Clair de Lune Дебюсси так, как никогда ещё не играл. мы ведь можем уехать, Люцифер, оставить этот забавный мир позади, отречься от него в угоду всему, что теперь заставляет цепляться за остатки жизни... мы...

— вы бредите, Аластор.

высказанное замечание вызывает у брюнета приступ веселого смеха. иррациональный всплеск энергии заставляет его уронить череду спешных поцелуев на вытянутую шею, и Люцифер тихо вздыхает, чувствуя плавящий его сознание жар. пальцы на талии сильнее впиваются в кожу: проникнуть, оставить гноящийся отпечаток больной привязанности на костях, раствориться в нём до остатка — цепляясь за саму идею о подобном слиянии на фоне коварной ночи, Аластор хищно улыбается себе под нос. оставляет жгучий след своего дыхания у висков и прерывисто шепчет:

— расскажите, чего бы вам хотелось?

Люцифер медленно разворачивается, строгим взглядом смотрит на брюнета, а после опускает голову, и его глаза вмиг наполняются сверкающей в лунном свете печалью. костяшкой указательного пальца он проводит по щеке Аластора, и тот ловит его руку, чтобы покрыть исцеляющими поцелуями каждую красноватую рану, оставшуюся после совершенных ударов. у блондина распирает лёгкие — невозможно дышать в дымке этого сладкой агонии. всё происходящее одновременно дурманит его и истязает. ему хочется вырваться, но в то же время — остаться; оттолкнуть — прижаться; закричать — томно выдохнуть. длинные пальцы вновь ложатся на его шею, чуть придавливая, и когда россыпь тяжелого дыхания ложится на область у ключиц, Люцифер вываливает наружу всё скопившееся:

— жить... вот так, как сейчас: в бреду и полумраке... просто жить, вдыхать аромат луговых трав, смотреть на луну... будто это, черт... будто это последнее чудо, которому удалось сохраниться. и спать, бесконечно много, непозволительно долго спать... чтобы никто не смог нас разбудить...

бледные губы ищут прикосновения, которое по первому зову ниспадает на них, растворяя в себе всю хандру и печаль. необъяснимая тоска блуждает в грудной клетке — тоска по несбыточному, по тем планам, которым никогда не претвориться в реальность. хочется вытеснить это удушливое чувство наружу, заставить его отступить. поэтому Люцифер безвольно соглашается, когда требовательные руки ведут его в спальню. поэтому он позволяет им обвить себя и прижать к груди, под которой так гулко бьется разгоряченное сердце.

порозовевшим от смущения ухом он прирастает к тонкой коже, сливается с этим спешным ритмом и едва-едва улыбается, наблюдая за тем, как полоса лунного света травит окружающее пространство. теплые пальцы играются с завитками его влажных волос, наматывают и оттягивают в сторону. а Люциферу — страшно. страшно отпустить и страшно остаться. страшно быть и страшно перестать существовать. он чувствует, что жизнь требует от него решения, но едва ли сейчас, нежась в крепких объятьях, он может сделать хоть какой-то вывод. поэтому позволяет себе закрыть глаза и слиться с нервным сном: не сегодня.. не сейчас — думает он, находясь на пороге временного забытья, где ему почему-то снятся рубиновые реки крови.

______________________

ворочаясь в постели под прыткими солнечными лучами, оба ищут спасение друг в друге: расслабляющий покой струится с прикосновением, нежно возвращает ощущение опоры в виде чужого размеренного дыхания под боком, в попытках зарыться в теплые объятья. но, несмотря на разную степень рациональности, каждый понимает, что это тепло временное. совсем скоро придется лишиться его — вопрос только в том, насколько это решение будет самостоятельным? и эта мысль настолько тяжела, что вновь завлекает в пелену сновидений.

когда Аластор просыпается, он чувствует невыносимую пустоту как внутри, так и снаружи самого себя: на смятых простынях он — один, уже давно остыло место, на котором ранее спал Люцифер. и резкая вспышка пронзает его голову, заставляя спешно подняться и выйти из спальни: опасность, угроза — тревога пульсирует в районе солнечного сплетения, не дает нормально дышать, машинально передвигает негнущиеся ноги. он застывает посреди коридора, когда видит, что дверь в его комнату чуть приоткрыта. через полоску тянется солнечный размытый блик, оседая ярким радужным пятном на полу. и сердце его замирает, пропускает пару ударов: он помнит, как вчера закрыл эту дверь плотно-плотно. а это значит...

— доброе утро, Аластор.

дежурный, но при этом непозволительно нежный тон голоса заставляет его сглотнуть шероховатый ком, застрявший в горле, и неспешно обернуться через плечо. Люцифер стоит в деревянной арке, улыбается и вытирает руки кухонным полотенцем. взгляд скользит от лица его ниже и там видит бледно-желтый фартук, обтягивающий кольцо тонкой талии и защищающий белизну выглаженной рубашки. и лишь в этот момент Аластор прислушивается не только к странной тишине, но и к аромату, что тянется через всю площадь квартиры: пахнет жареным мясом — глаза его округляются, снова взгляд направляется на приоткрытую дверь, а потом на Люцифера.

— позавтракаем, а после идем на прогулку?.. Аластор, что с вами?

неужто вправду Люцифер помешался? никто, кроме него, не мог открыть эту дверь, а это значит, что он видел.. результат их самозащиты, их оборонительной глупости. от аромата кружится голова, взмывает наверх тошнота, и Аластор делает над собой огромное усилие, чтобы не дать ей выйти наружу. он выпрямляется, чувствуя, как перекатываются в скулах противные желваки, и выдавливает из себя крайне фальшивую улыбку.

— разумеется... только.. только приведу себя в порядок.

Люцифер на долю секунды хмурит свои темные брови, его взгляд пропитывается холодной отрешенностью, после чего он коротко кивает и уходит на кухню. стук его ботинок по дощатому полу отдает приступами режущей головной боли в Аласторе, и брюнет спешно идет в ванную комнату. пальцами цепляется за скользкие края раковины, сгибается и рвано дышит над ней, будто прямо сейчас из него выползет не желчь, а сама душа — темным омерзительным облаком. нет-нет, нужно взять себя в руки. нельзя так расклеиваться. ведь даже сам Люцифер смог собрать себя по осколкам, не дать произошедшему права влиять на себя. и чем Аластор хуже?.. должно быть, тем, что груз убийства теперь не кажется ему трофеем охотника, медалью за очищение общества от неугодных личностей. теперь это — его крест, наказание, проклятье, с которым ему не дает смириться внезапно пробудившаяся совесть.

потоки холодной воды позволяют ему выровнять сбитое дыхание, освежить взгляд и вернуть ему хладнокровную решимость. разглядывая свое отражение в зеркале, Аластор видит, какой пустотой напитаны его глаза, и их внешний вид приводит его к горькому разочарованию. натянутый на бледные губы оскал вынуждает его спешно отвернуться. и тут он вспоминает, что для завершения своего туалета ему необходима свежая одежда, которая находится в одной комнате с трупом... нервная дрожь колючей гусеницей ползет по его спине, но вдруг он слышит тихий стук в дверь, которая тут же открывается, чтобы впустить Люцифера.

— я жду вас.

на щеках его пылает болезненный румянец, в глазах застыли кристаллики слезливости. сделав несколько шагов по узорчатому кафелю вглубь комнаты, Люцифер кладет на тумбу чистые брюки, рубашку, жилет и нижнее белье — и все они из личного гардероба Аластора. неужели, находясь в комнате с трупом Адама, он умудрился вспомнить про такую глупую обыденную вещь, кажущуюся такой мелочной и лишней на фоне бездыханного тела, укрытого запачканной простыней? брюнет смеряет Люцифера взглядом, полным ужаса и непонимания, и тот, видно, стыдясь самого себя, отворачивается и предпринимает попытку уйти, но хриплый голос заставляет его остановиться в дверях:

— как?.. после всего, что вы там... увидели, как вы...

— это всё пустое, Аластор. страдание по произошедшему убьет нас раньше, чем что-либо извне. возьмите вещи и возвращайтесь.. ко мне.

ещё никогда тон его голоса не был настолько холодным, настолько циничным и сдержанным, как сейчас, в эту самую минуту. сама смесь иррациональности — этим всегда был Люцифер, но сейчас.. из них двоих.. именно он проявляет невообразимую стойкость, которая пугает Аластора до оцепенения, до замирания сердца в груди. неужто вправду он помешался? его сознание трещит по швам — этот омерзительный треск звучит в каждом высказанном слове, в том, как шелестит ткань его одежды. что он задумал? неужели хочет сыграть заключительный акт на пылающих декорациях, пока все зрители захлебываются в удушающем смоге?.. дверь с тихим стуком закрывается, оставляя Аластора наедине с мыслями и одеждой, которая теперь больше похожа на театральный костюм.