акт XII (2/2)

ткань скользит по коже, причиняя ей крайнюю степень дискомфорта: изнутри всё чешется и пылает от желания стянуть с себя эту рубашку, брюки, пропахшие фальшью и необходимостью быть безумным. но будто это — единственное, что остается. пока есть крупицы времени, в которых можно хотя бы попытаться сделать вид, что всё по-прежнему полно надежды и маленькой радости, разве не стоит за них ухватиться, ломая пальцы и теряя ногтевые пластины в бою? дрожащими руками Аластор застегивает последние пуговицы и вновь обращается к собственному отражению: готов, безудержно готов, но сможет ли мир принять их беспечность?

за завтраком оба молчат. Аластор бросает пару мимолетных взглядов исподлобья, а Люцифер неотрывно наблюдает за ним: каждый раз, когда брюнет сдерживает рвотный позыв от вида мяса, это его оскорбляет до глубины души, а тот лишь извиняется неловкой улыбкой, дрожащей на губах. и чтобы лишний раз не мучить себя, Люцифер поднимается из-за стола и решает навести порядок на кухне: выкидывает пластиковые упаковки из-под приготовленных стейков, моет грязную посуду и всякий раз неосознанно замирает напротив кофе-машины. там не хватает детали — самой важной, самой нужной, чтобы позволить аромату свежесваренного кофе заползти в пространство и уютно устроиться меж стен.

— а где кофейный рожок?

Аластор замирает, останавливая вилку на полпути к тарелке, и тупит взор. потом смотрит с искренним недоумением, словно ребенок, не понимающий, какого ответа от него ждут и последует ли наказание, если он решит соврать. Люцифер какое-то время молчит, стоя к нему спиной, и рассматривает собственные дрожащие руки: они чисты, абсолютно, но ему кажется, будто на них какие-то несмываемые пятна, тянет странный запах, который железом оседает в носоглотке. он чувствует, как распадается на трещины его былое равнодушие и собранность. ещё совсем чуть-чуть промедления, гнетущей тишины — и он увязнет в этой черной дымке болезненного осознания собственной причастности, разъест его коррозия вины и ужаса. слезящиеся глаза истерично бегают от одного предмета к другому, чтобы зацепиться за ускользающую иллюзию нормальности, и лишь голос припечатывает его к земле:

— сломался.

не больше, не меньше — и правда, и ложь в лаконичном ответе. с благодарностью Люцифер впивается в маску вымученного спокойствия на лице Аластора. медленно, растягивая момент, приближается, пока улыбка расползается на его губах. смотрит с восхищением, с немым благоговением и тянет руки к мягким волосам. нежно, ласково, с искрящейся на кончиках пальцев любовью, проводит по макушке, тянется к затылку, склоняется над брюнетом, чтобы увидеть в расширенных черных зрачках яркое подтверждение: Аластор не отказывается от своей роли, значит, не следует и ему. и находит, конечно, находит его там — во взгляде, тихом вздохе, в том, как невесомо ложатся руки на его локти.

— купим новый. ничего ведь страшного?

Люцифер сощуривает глаза, проверяет своим вопросом — на всякий случай. Аластор покорно кивает, закрывая глаза, потому что не может больше выносить этого безумия. но он должен держаться — разве не этому он всегда хотел научиться? удерживать хаос эмоций, отгородиться от них раз и навсегда. и разве сейчас Люцифер не пытается его научить этому? хороший стимул, ничего не скажешь. пока есть время, нужно впитывать новую информацию, принимать её с открытым сердцем и душой. лёгкий небрежный поцелуй ложится на сомкнутые губы, прикосновение вызывает невыразимую боль по всему телу. потому что в нем гноится искренность, привязанность — чувство... от которого с каждой минутой всё сложнее будет отказаться.

— полагаю, мы можем выходить?

полушепотом спрашивает Аластор, ощущая тяжесть на шее, на которой по-хозяйски лежит холодная ладонь Люцифера.

— может, задержимся ненадолго? не сейчас, когда вы так ослепительно прекрасны.

слова, полные безумного вожделения, заползают в уши, обтягивают напряжением ранее расслабленные плечи. холодные пальцы с шеи перемещаются к полурасстегнутому воротнику, игриво тянут его в сторону, чтобы нырнуть под ткань и ощупать изгибы тела. полчище колючих мурашек ползет вдоль позвоночника. с огромным усилием Аластор отвечает:

— погода слишком хороша, чтобы терять эту возможность, а на другое.. у нас ведь времени в запасе, разве нет?

самодовольная улыбка окрашивает бледное лицо Люцифера, и он делает шаг назад, чтобы позволить Аластору встать из-за стола. и только когда блондин покидает кухню и отправляется в коридор, тот с облегчением выдыхает и бросает гневный взгляд на остатки странного завтрака. нет, так дальше продолжаться не может. когда-нибудь они оба сломаются, и тогда их накроет лавина сдерживаемой паники, ужаса и отчаяния. и куда же она ударит в этот момент? на кого ниспадет осколочным градом? он слышит то, как эта самая лавина уже мчится в их сторону, и никакой побег из реальности не сможет остановить её ход. остается только ждать, когда она придавит их с головой.

______________________

холод заползает под пальто, обнимает каждый сантиметр тела, трясущегося от болезненного озноба. отвратительным пятном на смазанных небесах пылает круглое солнце: уже не греет — лишь издевается своим светом, зависнув высоко-высоко, куда уж никак не дотянуться. снег инородным звуком хрустит под ботинками, корки льда осколками расползаются по тротуарной кладке. где-то ещё сохранились оранжево-красные листья, припорошенные сыпучим снегом, и Люцифер рассматривает их с неподдельным любопытством: эти символы природного отмирания разливают в груди липкую смесь опустошения. ему уже не холодно, не неприятно от того, как игривый ветер царапает покрасневшие щеки. всё застыло внутри — не отогреешь.

Аластор поднимает ворот своего пальто, утыкается подбородком в красный колючий шарф. ему хочется увязнуть в теплоте квартиры, несмотря на весь ужас, застывший меж белых стен. тело пронзает мелкая дрожь, зубы противно стучат. лишь ладонь Люцифера в его кармане служит якорем ускользающего тепла. но каждый раз, когда к носкам пробирается облизывающий пальцы мороз и ему хочется запротестовать, потребовав прекращения прогулки, он замедляется и продолжает нехотя следовать за блондином, который ни на минуту не сбавляет своего шага. он утешает себя тем, что в конце пути его будет ждать горячая ванна, в которой они могут улечься вдвоем, предаваясь неге и наваждению; приманит к себе смятая постель, на которой можно будет бесцеремонно забыться, отвлекаясь на всё, что душе угодно. и он просто ждет. и ожидание начинает казаться ему бесконечным.

— Аластор, вам не кажется странным, что на улице в этот час ни души?

услышав вопрос, заданный полушепотом, брюнет начинает озираться по сторонам: смотрит на монументальные постройки старой части города, на окоченевшие фонтаны и склонившиеся под весом снежных шапок деревья. и вправду ни души. в дальних окнах лишь мелькают силуэты, быстро перемещаются из одной точки в другую. в этот момент Люцифер сильнее сжимает его пальцы в кармане пальто, отчаянно цепляется за него, выражая в этом жесте весь липкий страх. его взгляд полон мольбы, он обращается к Аластору уже дрогнувшим голосом:

— вернемся, прошу вас, пока ещё не поздно...

и Аластор понимает, что речь вовсе не о времени суток: оба чувствуют, как жалобно стонет минутная стрелка, движущаяся в обратную сторону. играет всё против них и их попытки зацепиться за отрешенность. резко развернувшись, брюнет тянет слабеющего с каждым шагом Люцифера за собой, а тот всё сильнее прижимается к его телу, к пальто, пытается забрать остатки тепла, которые вмиг стали его покидать. Аластор идет, не взирая ни на слабость, ни на желание отдышаться, и гневно бранит всё, что только взбредет ему в голову: сокрушается на самого себя, прошлой ночью предложившего эту прогулку; ругается на Люцифера, согласившегося и настоявшего на этом; ненавидит этот вычурно-белый снег, сияющий в солнечном свету, и, в конце концов, злится на само солнце, которое смеет так язвительно освещать путь, не давая ничего, кроме сбитых ориентиров.

вернувшись в квартиру, брюнет запирает входную дверь на замок и замирает, когда видит, как Люцифер медленно сползает по стене вниз и хватается за голову обеими руками. но сейчас ему почему-то не жаль его — ему, безусловно, больно это видеть, но больше всего в нем клокочет странное раздражение, вынуждающее Аластора грубым движением поднять блондина на ноги и стянуть с него треклятое пальто, уродливый шарф, промокшие ботинки. тишина дрожит от того, как шелестит ткань, как громко падает на пол грузная обувь. как не вовремя он расклеился: у брюнета гудит в руках злоба, жгучая неприязнь, и выход для них он находит в том, чтобы совсем уже не ласково тащить поникшего и безвольного Люцифера в сторону ванной комнаты.

тот первое время сопротивляется: не передвигает ноги, продрогшими до костей пальцами пытается вырвать своё запястье из рук Аластора, цепляется за его плечи, но молчит — покорно проглатывает слова, эмоции, на которые уже не осталось сил. и когда его заталкивают в ванную комнату, он падает на шероховатый кафель, словно тряпичная кукла. цепляется кончиками пальцев и ползет вперед, испытывая тревогу и страх, но не понимая, куда направлены эти чувства: он не боится Аластора, он боится.. самого себя — предательства сознания, которое прямо сейчас решило дать трещину. ядовитый смех выползает наружу, дрожа меж стен, Люцифер, сгорбившись, пытается замолкнуть и отдышаться, но у него не выходит. грозная тень нависает над ним, и к ней он устремляет застеленный дымкой помешательства взгляд:

— убейте меня!

сквозь смех просит он, пока на нижних ресницах собираются соленые слёзы. Аластор морщит лицо, быстро пересекает растянувшееся между ними расстояние и обхватывает его за рубашку, чтобы притянуть к себе, поднять с пола. безвольно свисают бледные руки, и смех Люцифера уже звучит надрывно, неестественно пачкает воцарившуюся тишину. обеими руками брюнет трясет его и злобно смотрит в его глаза:

— возьмите себя в руки, Люцифер! вы нужны мне...

последняя фраза ломает голос, вырывается из груди, заставляя Аластора сменить гнев на милость. он сгребает его ослабевшее, повисшее над полом, тело в крепкие объятья и замирает, стараясь не дышать так рвано и неистово. и Люцифер с диким отчаянием цепляется за его плечи, тянет вниз, чтобы уронить на твердую поверхность, утопить в пробудившемся отчаянии. но его оппонент сильнее физически, поэтому не поддается, лишь сильнее затягивает в кольцо своими руками и нежно прикасается к взмокшему виску своими губами.

— пожалуйста, не сдавайтесь... хотя бы сегодня... я верну вам тепло, верну спокойствие, обещаю вам.

— обещаете?

словно ребенок, со всей непозволительной наивностью и надеждой, переспрашивает Люцифер, находя опору в собственных ногах и переставая виснуть на чужом теле. Аластор громко выдыхает, обхватывает ладонями его лицо и заставляет их взгляды смешаться друг с другом, после чего тихо говорит:

— обещаю, Люцифер, разумеется, я это сделаю, просто.. просто побудьте рядом ещё немного. один день... и мы придумаем, как нам поступить и вырваться из этого кошмара.

со всевозможной благодарностью и признательностью Люцифер утыкается подбородком в плечо, смотрит в пустоту и решает довериться высказанному вслух обещанию: ведь разве Аластор когда-нибудь его обманывал? разве говорил о том, что не смог бы сделать? он — зло, сотворенное во имя добра, а зло всегда было сильнее. даже груз всей вины, которая должна была лечь на Люцифера, забрал себе — без просьбы, без приказа. и разве ему самому не хочется заблудиться в этом трепетном исступлении? хочется, безмерно хочется. он уже давно летит в эту пропасть, не обращая никакого внимания на то, как встречный ветер целует его кожу грубым прикосновением. однако теперь он не один: всей плотью своей принадлежит человеку, давшему это смешное обещание. вот оно — доверие, завоеванное действием. пусть и неосторожным, пусть и в корне разрушительным...

горячая вода серым паром укрывает расслабленные тела. Люцифер льнет спиной к размеренно вздымающейся груди, переплетает их ноги под водой и смотрит в одну размытую точку. Аластор бережливо треплет его волосы, намыливает каким-то шампунем, аромат которого дурманит его сознание бессвязными воспоминаниями о близости. периодически запрокидывает его голову, чтобы впиться в губы и дать себе право вкусить его покорность через длительный поцелуй. уже давно простыл след от накатившей после прогулки паники, истерики и психоза. оставалась только жизнь — такая неровная, тихая, в сводах этой скользкой ванны, в которой они безбожно лежат и согревают друг друга. иногда Люцифер задает какие-то странные вопросы о прошлом, будто пытается узнать поближе, хоть и знает, что это ничего уже не изменит: и так связаны — без знания, без сопротивления. Аластор спокойно отвечает ему вкрадчивым голосом, ласкает слух своей безмятежностью, которая так естественно лежит у него меж ребер.

— я бы хотел послушать, как вы поете...

брюнет тихо усмехается, пальцами поглаживая мокрые мраморные плечи. Люцифер откидывает голову назад, глубоко вздыхает и слабо улыбается.

— как-нибудь в следующий раз.

— точно?

— разумеется, Люцифер, я обязательно спою вам, вот только...

он осекается, поскольку его перебивает настойчивый треск телефонной трубки. молниеносно тревожный взгляд устремляется к закрытой двери, отделявшей их мир бессвязной иллюзии от внешнего вмешательства. но не успевает переброситься этим взглядом с Люцифером, поскольку тот машинально пытается встать, хватаясь за края ванны: ему не кажется, что этот звонок может принести угрозу, рассыпать в пух и прах его заблуждение. но Аластор знает наперед, что будет всё ровно наоборот: на том конце спросят, попытаются узнать про Адама. и после накатившей на Люцифера паники разве можно позволить ему вновь утонуть в этом отравляющем сознании чувстве? поэтому он бережно кладет руку на его запястье, вынуждая остановиться. ведь если Люцифер поднимет трубку, всё кончено, а если останется здесь, после прикосновения, то мир ещё сможет подождать, оттянуть момент будущей расплаты.

блондин замирает и оборачивается, стоя на ногах, и там, снизу, на него глядит янтарь хитрости и наваждения. как ни в чем не бывало, Аластор поднимается следом, заставляет их тела соприкоснуться друг с другом, после чего притягивает блондина сладострастным поцелуем, грубо вторгаясь языком и вычерчивая свою немую просьбу остаться. телефон громко гудит, отвлекает Люцифера, вынуждает его оторваться от покрасневших губ и обернуться, но настойчивое прикосновение заставляет его вернуть взгляд, пронизанный непониманием и удивлением. снова его завлекают в череду несвязных, рваных поцелуев, которые мощным разрядом тока посылают по всему телу дрожь грядущего возбуждения. и тогда он поддается этому сладострастному влечению, позволяет воде вновь укрыть его тело, покрывающееся кристаллами испарины.

когда телефонный трезвон уже давно стих, Аластор не отступает: своими движениями посылает волну накатывающегося удовольствия, сам отдается этому опустошающему чувству с головой. и в предоргазменной судороге Люцифер остервенело шепчет его имя — как молитву, как аффирмацию, позволяющую зацепиться трескающимся рассудком за ворох чувств. орошаемый градом поцелуев, чувствуя, как проталкивается чужая возбужденная плоть к точке его болезненного наслаждения, он чувствует, как застилает закрытые глаза пелена ярких вспышек — белоснежных, искрящихся на полотне физического насыщения. его руки бессознательно стискивают шею Аластора, заставляют его издавать бессвязные хрипы, и лишь когда достигает он пика своего удовольствия, пальцы разжимаются, и протяжный стон вырывается наружу, терзая уязвленную тишину. всё вокруг становится таким смешным, незначительным — и даже чужая смерть, тяжелым камнем лежащая на плечах, вмиг теряет всякий угрожающий смысл.

Аластор обмякает в их сцепке, утыкается лбом в покатое плечо и разражается мелкой дрожью, догоняя собственный оргазм. тонкой цепью наружу вытягивается вся тревога, весь страх, примесь ужаса, застывшего в бедренных костях, — теперь всё уползает с горизонта очищенного сознания. всё то, что держало его в напряжении, слилось в этом акте упоительной близости, растворяющей в себе до остатка любую иррациональную мысль. блеск долгожданного освобождения мерцает на темном полотне, распластавшемся перед закрытыми глазами. густое сорванное дыхание падает мелкими каплями на изнеженную ласками и поцелуями кожу. в последний раз губами он припадает к впадинке между ключицами, оставляя влажный след своего присутствия. Люцифер нервно дышит, жадно глотает воздух, пока Аластор удерживает его в объятьях: и пусть ему кажется, что сдерживает он только его одного, но на самом же деле они оба находятся на шероховатом дне, во власти желания удержать хоть какой-то маломальский контроль над ситуацией, которая с каждым часом всё меньше и меньше поддается на мольбы и приказы.

ещё не скоро покидают они ванну: набираются сил, беседуют полушепотом о каких-то глупостях, тихо смеются, если кто-то выскажет что-то крайне забавное и наивное. кажется, будто за влажными стенами их ждет распад и вынужденное расставание. неспешно они омывают друг друга, словно этот обыденный жест — акт посвящения, приравниваемый к религиозному очищению плоти и души, которая уже давно увязла в мазутной липкости греха, оттененной вины и заглушаемой совести. обтянув пояса чистыми полотенцами, они с опаской выползают из комнаты, и тело тут же обхватывает прохлада смежных помещений: обтягивает тонкой пленкой кожу, заставляет поежиться. сильнее сцепляются их руки, и в темноте они бредут к спальне Люцифера — там остров их последней надежды. само время не властвует в тех декорациях.

руки Аластора сгребают Люцифера в объятья, горячей щекой он льнет к его вздымающейся груди. нагие и бесстыдно спокойные, они лежат, наслаждаясь тишиной, которая будто обрела эмпатию к их измученности и перестала воздействовать на психику. полоска лунного света падает на их лица, заколачивает в безвременность каждую черту, каждый изгиб и впалость. всё — пустое. за окном нервно колышется старый ветер. всё — пустое. к ногам ползет морозный дух. всё... пустое. теплится надежда на то, что ночь задержит всё, что было пережито в этом странном дне. Аластор готов поклясться самому себе, что на пороге сна он чувствует на себе одеяние, сотканное из ранее незнакомого ощущения счастья — непозволительного, такого долгожданного. Люцифер готов поклясться самому себе, что прямо сейчас его сгребает в объятья пленительное чувство покоя и освобождения, которое среди пустоты гуляет со свистом, играя приятную мелодию.

— Аластор, а вы знали, что Бог находится не на небесах?

— и где же он?

— давно устал и спрятался от всех в непроходимых лесах, на пике неизвестной горы. говорят, что раз в столетие кому-то удается найти дорогу к этому месту. и там, в оранжевых лучах, он ждет... вы знали, что он не следит за тем, что творится на земле? давно уже разочаровался во всех своих детях. и чтобы лишний раз не ранить свое сердце, обрек себя на слепоту. без надежды и без права на второй шанс.

— в таком случае.. так ли стоит нам держаться за этот мир, если даже его создатель от него отрекся?

— определенно, не стоит.

— что ж, засыпайте, Люцифер, завтра подумаем о том, как нам сотворить свой собственный мир.

нежный поцелуй приземляется на макушку, и Люцифер послушно закрывает глаза, позволяя себе утонуть в мягких облаках спокойного сна. безмолвно Аластор наблюдает за тем, как ярко пылает на темном полотне круглая луна, — смотрит с непониманием, с пробуждающейся злобой. но старается не шевелиться, чтобы не потревожить такой драгоценный сон, укравший у него возможность предаваться безмятежности и поддерживать незамысловатые разговоры. и когда изнеможение падает на его грудь, он позволяет себе сомкнуть веки. засыпает, крепко удерживая расслабленные мраморные пальцы в своих руках, потому что даже на пороге бессознательного в нем гулко пульсирует страх: отпустит — позволит ему исчезнуть.