акт XI (1/2)

день первый

искрится утреннее зарево. пробуждаются солнечные приспешники. глаза не сомкнуты — ни голубые, ни карие. с наивным любопытством рассматривают лица друг друга, и иногда Люцифер позволяет себе неспешное прикосновение: кончиком пальца приглаживает брови, едва-едва касается веера длинных темных ресниц. и неизменно в глазах его выражение — тягучая тоска, бесцветная печаль, осевшая в черных зрачках. ему страшно вот так.. привязываться.

— кем бы вы хотели стать, не будь вы тем, кем являетесь сейчас?

вопрос заставляет Аластора приподняться на дрожащем локте. грустная улыбка расплывается на его губах, лишает непринужденной расслабленности. и пока Люцифер ждет ответа, брюнет бесцеремонно впивается взглядом в каждый изгиб тела, будто сотворенного из мрамора. холодная белая простынь укрывает всё, кроме плеч, половины груди и торса, лодыжек и напряженных икр. что хочет услышать от него этот человек? Аластор отводит взгляд в сторону, потому что в глазах его — разоблачение: он не видит даже маломальского шанса на то, чтобы стать другим. даже глупые грёзы о подобном разрушительны: он такой, какой он и есть, — со всем светом и тьмой, хаосом и порядком, телом и душой. разве может он стать иным? от этой мысли режет в глазах, и тогда Аластор тихо отвечает:

— собой.

Люцифер странно улыбается — эта улыбка первоначально пугала, теперь же вызывает лишь тихое восхищение. пальцы перестают исследовать чужое лицо, понуро возвращаются назад — на безопасное место. на мгновение он задерживает дыхание, чувствуя, как печаль тихо скребется меж ребер, ведь он хотел услышать нечто иное, более подробное жизнеописание, которое никогда не претворится в реальность. вместо этого получает правду — такую, какая она есть: лёгкая в своем признании, но тяжелая в принятии. этот ответ роняет гроздья усталости на плечи, и блондин медленно закрывает глаза в надежде, что новый день принесет ему повторное удовольствие.

день второй

стоит открыть глаза, как Аластор видит перед собой маску задумчивости, застывшую на лице Люцифера: он неподалеку, у кровати, хмурится и смотрит в пустоту. пальцы мнут края рукавов, кожаный ремень обтягивает тонкую талию. с распаляющимся любопытством, разлепляя сонные глаза, брюнет наблюдает и не хочет насильно вырывать его из прострации: пусть сам обратит внимание, прильнет взглядом — тогда каким оттенком окрасится его некогда красноречивый взгляд? непривычно, несуразно всё это — стягивает внутренности в один большой комок тревоги. шелохнулась простынь, и Люцифер резко поворачивает голову.

— доброе утро?

единственное, что удается выдавить из себя с жуткой неуверенностью в голосе. внутри Люцифера стыд смешивается с восторгом в одинаковых пропорциях, мысли разъедает повторяющийся вопрос: насколько то, что произошло, правильно? оба находятся в уязвимой позиции: один — надзиратель, метафорический пистолет всегда при нем, направлен в сторону Аластора; другой — подопечный с заготовленным оружием на случай обороны и посягательства. даже не высказанное вслух, напряжение оседает меж стен и давит всем своим весом. брюнет медленно стучит пальцами по свободному краю постели, и Люцифер покорно садится, роняя взгляд на забавные складочки, оставшиеся на простыни.

— вы тоже чувствуете это? мы словно Марина и Улай<span class="footnote" id="fn_40581374_0"></span>.

слыша его хриплый голос, блондин тихо усмехается. лёгкость — непозволительна. расслабленность — пленительна, но обманчива. разве можно перестать цепляться за контроль, закрыть глаза на ту пропасть, что есть меж ними? но ведь Аластор за одну ночь собрал его по кусочкам, соединил то, что не удавалось склеить: моральное и физическое — воедино, скрепленное пустыми словами, многозначительными действиями и молчанием. разъедаемый размышлениями, Люцифер не сразу чувствует, как тянутся к нему прыткие пальцы, как пожирает его внимательный взгляд. Аластор в улыбке обнажает едва заметные клыки: его забавляет это напряжение, ведь он уже давно сделал все необходимые выводы.

— неплохое сравнение, Аластор, но, боюсь, в нашем случае мы оба обречены на увечья.

смех вперемежку с горячим дыханием приземляется на шею, послушно вытянувшуюся после того, как кончики пальцев мягко огладили бархат холодной кожи. Люцифер закрывает глаза, шумно выдыхает, сжимает попавшееся под руку одеяло. небрежный поцелуй ложится на кожу, пылает на фоне всего остального, что вмиг становится таким ненужным и незначительным: вновь власть телесного над сознательным — застилает взор и взывает к жажде. чувствовать себя цельным — упоительно, до первых проблесков эйфории заставляет оттолкнуться от земли, где всё такое — серое, утомительное и обыденное. в миллиметре от исступления он вдруг слышит вкрадчивый голос:

— так давайте просто договоримся не причинять друг другу вреда, Люцифер.

резким движением блондин обхватывает лицо Аластора и, прищурив глаза, всматривается в то, как в нем переливается искрящееся веселье. неужели блефует? пальцы грубо сжимают челюсть, не в силах стереть с губ самодовольную улыбку. Люцифер не верит ему, но поддается: доверие ведь завоевывается, а не преподносится на золотом блюдце. позволяя ему целовать себя и дарить ласку, он расщепляет сомнения в сбитом дыхании, в мерцающих слезинках, застревающих на нижних ресницах.

в чем же суть этого эксперимента? — данная мысль вспыхивает на горизонте сознания, когда дребезжащий выдох срывается с налитых кровью губ. не в беспрекословном ли принятии? не в возможности ли дать второй (или какой там по счету) шанс? пусть докажет, пусть переубедит — шепчет сознание, стенает сердце. и словно замирает стрелка на настенных часах.

день третий

— Дебюсси.

— это было легко.

пока Люцифер сидит на своем кресле, вчитываясь в свежую корреспонденцию, Аластор пытается украсть его внимание — ему не по себе от того, что он смеет отвлекаться и забивать свой день чем-то, помимо него. плавно пальцы скользят по клавишам, вырывая наружу россыпь меланхоличного звука. исподтишка брюнет смотрит на своего собеседника и не понимает: что за чувство вынуждает его требовать и при этом довольствоваться тем, что ему в конечном итоге дают?

— Сати?

вопрос заставляет Аластора отпрянуть от музыкального инструмента и коротко кивнуть. за окном вовсю пылает яркое солнце, гуляет нежный ветер, царапая плотные стекла. незнакомое чувство безысходной печали заползает на плечи, заставляя брюнета спешно подняться и несколько раз пройти по периметру комнаты. он ловит себя на осознании: ему хочется быть единственным источником всех размышлений для Люцифера, занять обширную территорию в его лобной доле, вскрыть грудную клетку и прилечь в ней, словно маленький зверек, свернувшись калачиком. и это абсолютно невыносимо.

— обратите на меня свое внимание.

приподняв от удивления брови, Люцифер отрывает взгляд и смотрит на своего собеседника, и в глазах у него сразу же расползается заметная нежная снисходительность и сожаление. его искренность, напряженная до предела, подкупает. с покорностью цепного пса Аластор делает то, что ранее считал унизительным: быстро пересекает пространство, садится на колени, прямо у ног Люцифера, и складывает голову. тонкие пальцы быстро зарываются в мягких волосах — ласково и трепетно, почти с любовью. отчаянием сквозит каждое движение брюнета, каждый вздох, поэтому полушепотом он разрывает тишину, вопрошая:

— Люцифер... что же вы делаете со мной?

— ровно то, что вы сами мне позволяете.

Аластор поднимает голову и с недоверием смотрит на спокойное лицо. мимолетным касанием проносятся пальцы по щеке, и брюнет быстро ловит их, чтобы оставить короткий поцелуй на выпуклых костяшках. неспособный на нежность, он дарует её от отчаяния. неспособный на покорность, он сидит в ногах и с невыразимой печалью изучает черты Люцифера, на чьих губах дрожит лёгкая улыбка. прямо сейчас готов поклясться: эта восхитительная кривизна губ — его яд, отрава сознания. в нем он видит свой конец, дурманящий обрыв, за которым скрывается небытие. в него одного — сейчас четко это осознает — готов занырнуть с головой.

— двадцать минут, Аластор, и я снова в вашем распоряжении.

недовольство скачет на хмуром лице, стоит Люциферу вновь спрятаться за бумагами. злобно выдохнув, Аластор складывает голову на острых коленках и закрывает глаза: сам виноват — ехидно шепчет его раздражение. он не видит то, как самодовольство расплывается на бледном лице, как покрываются нежным румянцем острые уши: блондин, плененный чужой покорностью и вниманием, перескакивает абзацы текста и умоляет время ускорить свой ход.

день четвертый

— невероятно! Люцифер, что ты с ним сделал?

— упражнения на доверие, если.. это так можно назвать, только и всего.

Люцифер горделиво задирает подбородок, через плотное стекло наблюдая за ходом диалога Аластора с проверяющим: всё рациональное предубеждение растворяется впотьмах, и ему в самом деле хочется верить в то, что эксперимент может принести свои плоды. вступая в него как скептик, он пытался задать форму всему хаосу, который обрушился на него вместе с появлением Аластора. никто из присутствующих не понимает, как можно исправить проступки другого человека — закрыть на них глаза или, наоборот, постоянно журить, взывая к потерянному чувству стыда? что может заставить человека, который оценивает людей в качестве своих потенциальных жертв, переменить свое мнение?

и в глубине души Люцифер знает ответ на этот вопрос: вера в человечность — это ключ, это подсказка, которая приводит к принятию. нельзя перекроить чужое прошлое, можно лишь ослабить его хватку, сделать так, чтобы влияние его распространялось не так стремительно. измываясь над Аластором морально, он закрыл брешь — узнал, что прельщало его в момент убийства: спокойствие, которое пробуждалось в нем с каждой капелькой крови, — новый ключ, из которого Люцифер сделал слепок и достойную копию. ведь теперь, когда он засыпает в его объятьях, блондин может сдерживать его лихорадку. когда каждый взгляд и случайно оброненное слово значат так много, разве нельзя позволить себе поверить?

— господи, то, что он ещё тебя не прикончил и перенаправил свою животную тягу в искусство, ещё ничего не значит.

за спиной раздается раздражение, проскользнувшее в тоне голоса Адама, и Люцифер поджимает губы, дабы не дать себе возможность съязвить и уколоть его в ответ (ведь это уже не принесет никакого удовлетворения). но Адам будто только и ждет ответной реакции: в черном пальто, расшитом золотистыми нитями, он вальяжно огибает металлические стулья и равняется с наблюдающими. на его губах дрожит презрительная усмешка — кажется, ещё чуть-чуть и он сплюнет всю свою язвительность на этот протертый пол.

— крайне рад тебя видеть, Адам.

— ага, Люцифер, не сомневаюсь. ну что вы застыли? так уж вам нравится этот контактный зоопарк?

— ты какой-то слишком злой в последнее время. что, мой отец перестал нагружать тебя? или ты вдруг захотел поучаствовать в эксперименте, но не в качестве организатора?

взгляды, пылающие легкой злобой, схлестываются, широкие улыбки расползаются по лицу Люцифера и Адама, после чего оба смеются, но не как друзья, а как враги, вынужденные работать сообща. блондин даже не помнит, с какого момента появилась эта взаимная неприязнь: возможно, когда он прочувствовал её на себе, то не смог придумать ничего лучше, как начать ненавидеть в ответ. женщина, застывшая меж ними, вдруг громко вздыхает, тем самым заставляет их хотя бы на время стать чуточку серьезнее. у Люцифера давно горят руки от напряжения и дикого желания вернуться в замкнутое пространство квартиры, ведь там — их мир, в котором не нужно притворяться, любезничать и коммуницировать сверхмеры с людьми, не вызывающими ни капли уважения и интереса. лишь наблюдение за Аластором через плотное стекло заставляет его унять это неспокойствие.

— если Аластор исправился, значит, в скором времени можно снимать с тебя обязанность проводить с ним так много времени. но только постарайся не допустить его побега, а то на днях я встретил его на улице, а тебя там, на удивление, не оказалось.

высказанное Адамом замечание моментально впрыскивает яд страха в душу Люцифера, и его взгляд тут же теряет все свои озорные блики, застилаясь мутной пеленой болезненного осознания: в самом деле... ведь если эксперимент работает, значит, Аластора заберут? эта мысль заставляет задержать дыхание, вонзается в плоть неприятным уколом. что дальше? эта странная идиллия — мысленно Люцифер ухмыляется от подобранного слова — под угрозой: будь он на месте Аластора, предпочел бы он остаться, пренебрегая долгожданной свободой? пальцы неуверенно сминают рукава светлого пальто, насупленные брови делают вид Люцифера крайне недружелюбным и одурманенным какой-то странной мыслью. он теперь понимает: чем ближе Аластор к так называемой норме, тем дальше он от самого Люцифера. и эта гипотеза не требует доказательств — она уже ощущается прикосновением мороза на бледной коже, привкусом горечи, прилипшей к дрогнувшим губам.

день пятый

Аластор замирает в дверях, с ускользающим спокойствием смотрит на то, как Люцифер прощается со знакомыми. вокруг снуют разодетые в меха и крикливую роскошь люди, дурно пахнет чужими духами. подобие улыбки расползается на лице — украдкой ему посылают извиняющиеся взгляды. и как бы Аластор ни пытался забить свою голову мыслями об увиденном представлении, всё же он не может отделаться от ошеломительной мысли: всё слишком сильно похоже на сон.

деревянная дверь шлепает в обе стороны, выпускает наружу зевак, и идут они молча — надзиратель, уставший и задумчивый, и убийца, печальный и озадаченный. пальцы нервно сминаются в карманах черного пальто, Аластору хочется, чтобы Люцифер закурил — так привычно, так обыденно, как.. раньше. когда ещё не гноилась в груди рана открывшейся привязанности, когда ещё не поселился в ней невыносимый трепет и горькое желание — стать нормальным.

и в уличной темноте, озаренной слабыми бликами фонарей, приятно щелкает зажигалка. с жадностью Аластор втягивает носом табачный аромат и смотрит на Люцифера: тот уже более не улыбается, смотрит вперед так, будто у его пути нет конечной точки. кажется, если бы не присутствие брюнета, то он бродил бы так всю ночь, пока ноги не подкосятся от изнеможения. выпуская наружу клубы серого пара, Аластор поправляет воротник своего пальто: нестерпимо холодно — стоит за углом зима. и пленительная мысль о теплой постели заставляет его грустно улыбнуться и тихо хмыкнуть себе под нос.

— а вы бы совершили жертву ради жизни?

спрашивает Люцифер полушепотом, не смотря на Аластора, и брюнет понимает: его вопрос пусть и отсылает к постановке, которую они не так давно посетили, но всё же он обращен куда-то вглубь иррациональной мысли о том, что всё происходящее в их жизнях — слишком неправильно.

— вы ведь спрашиваете не потому, что впечатлены балетом Стравинского?<span class="footnote" id="fn_40581374_1"></span>

— не потому.

там, в желтом масляном переулке, Люцифер резко останавливается и обнажает во взгляде весь спектр эмоций, давлеющих над ним: густая примесь страха, осязаемая печаль, скачущая на длинных ресницах, сожаление вперемежку с горечью и осознанием неизбежности конца — всё это пылает, переливается, булькает в небесно-голубой радужке. сами звезды мерцают на дне его глазной склеры, но их блеск затмевается иррациональностью, которую он всё никак не может облачить в слова.

— значит, поняли, наконец.

нотка отчаяния дрожит в голосе Аластора. на лице так несуразно смотрится утешительная ухмылка. как бы в подобной ситуации повел себя обычный человек? раскрыл бы пальто и принял бы в объятья, накрывая теплом и позволяя продрогшим пальцам прикоснуться к груди? уверил бы, что всё это — пустое, надуманное и незначительное? однако Аластор не обычный человек, едва ли он чувствует себя комфортно в тисках всеобщего упадка духа. не знает, что сказать, но молчание убивает его быстрее, чем высказанные наспех слова, поэтому он позволяет себе говорить:

— вы ведь сами, Люцифер, сами говорили, что у всего есть конец. что же вас теперь так удручает?

— то, что всё было слишком.. странным. а знаете, почему? потому что мне было хорошо с вами. конец есть у всего, да, я знаю, что я прав, но словно впервые я хочу заблуждаться, понимаете?.. я...

— не прерывайте себя. говорите всё, что только вздумается. вы ведь сейчас хотели напомнить о том, кто мы на самом деле?

Люцифер хмурится, отводя взгляд: Аластор своим вопросом не только загнал его в тупик, но и надавил на сердцевину того, что истекало кровью все эти дни. а именно осознание, что сколько бы ни произошло изменений в них или около них, они всё равно остаются самими собой. всё окружающее — эти супротивные дома, серые стены, чернота ночи — лишь неизменная декорация, взывающая к тому, как ничтожны они в рамках целого мира. а он.. как был, так и есть: крутится, живет и умирает, пока в очистительной агонии бьются два искалеченных сердца. оттого-то в театрах всё материальное искусственно: оно не потерпит чужих эмоций, в которые с надрывом хочется верить, не примет слёз и крови, даже если они самые настоящие и подлинные.

— разве вас не угнетает необходимость подчиняться обстоятельствам, Аластор? разве вам не кажется неправильным то, что теперь, обретя спасение друг в друге, мы вынуждены от этого избавляться? разве.. в этом суть этого чертового эксперимента?

— Люцифер...

— нет, скажите мне! разве правильно то, что мир требует от нас милосердия, пока сам продвигает жестокость? и разве могу я так просто отказаться от того, что обрел?

— Люцифер.

медленно пальцы обхватывают треугольные лацканы светлого пальто, притягивают бунтующееся тело к себе — в пучину успокоительной близости, где в паре сантиметров пылают слезливостью янтарные глаза. Аластор мягко улыбается, смотрит то в залитые гневом глаза, то на полуоткрытые губы, не так давно вызволявшие наружу богохульную истину. приятное тепло разливается под кожей от простого подтверждения: привязаны намертво друг к другу — оба, кто бы что ни говорил, кто бы ни властвовал и ни подчинялся. в капкане чувств, ослепительных и ярких, протягивают друг к другу руки: теплая ладонь Аластора выставляется вперед, чуть наклонив голову он смотрит будто сквозь неё, и нерешительно Люцифер прикладывает к ней свою ладонь.

кожа к коже, палец к пальцу — удивительная симметрия физического на время отвлекает Люцифера от злобы, от раздрая. прикосновение вытягивает остатки отравляющего бессилия, волны безнадеги и хандры утекают вдаль. как домино, один за одним, пальцы сдвигаются в сторону, сплетаются и сжимают мраморную руку до хруста, до мягкой вспышки пронзительной боли. и это неприятное ощущение будто возвращает Люциферу всю холодную решимость. едва заметно он улыбается, чуть дергает головой и поднимает взгляд.

— никогда не думал о том, как много можно узнать, если дать человеку выговориться. честно, всегда пренебрегал разговорами по душам, но теперь я осознал: вы больны мной, Люцифер, я болен вами. мы прокаженные, и кто сказал, что мы не сможем насладиться затворничеством?

— неужели вам не хочется вырваться на свободу?

— если только под вашим надзором. свобода — это ведь не то, когда можно делать всё, что обычно запрещается как самим собой, так и кем-то другим. нет, это слишком превратное толкование. на самом деле свобода — это, когда ты можешь получать удовольствие от совершенного тобою выбора. и сейчас.. я вполне удовлетворен, пусть и обескуражен происходящим не меньше вашего.

медленно пальцы разжимаются, и ладонь Люцифера виснет в воздухе, в пространстве меж ним и Аластором. сложив руки в замок за спиной, брюнет вскидывает бровью и исподлобья смотрит на отпечатки морозного румянца на бледном лице. он признает собственную слабость под невзрачным светом уличных фонарей — ранее думал, что это его убьет, размозжит сознание, но теперь легкое упоение переливается в груди, нежно трепещет под сердцем ощущение какой-то приятной усталости. будто сама пустота разверзлась, впустила в себя то ли свет, то ли тепло.

и когда пустынная улица вновь наполняется звуками размеренных шагов, Аластор понимает, что в старой борьбе, которую он некогда вел, не могло быть победителя в привычном для него смысле: в своей безоговорочной капитуляции он нашел недостающую деталь мироустройства — облегчение.

день шестой

Аластор медленно наполняет кофейный рожок молотым порошком, пока ярким звуком вокруг него сплетается сюита Шостаковича<span class="footnote" id="fn_40581374_2"></span>, наполненная приятным треском винилового проигрывателя. оболочка нормальной жизни — вот она, в каждом размеренном движении пальцев, спокойном взгляде и шуме за спиной. там, в соседних комнатах, Люцифер ходит взад-вперед в поисках каких-то бумаг и писем, взвинченный до предела. от переменчивости его эмоций брюнет улыбается по-настоящему мягко, без издевки и грубой усмешки.

некрасиво клокочет телефонная трубка, вносит минутный хаос в воцарившуюся симфонию сочетаемых звуков. когда она замолкает, Аластор невольно вытягивается и прислушивается. через дверной проем выглядывает, чтобы увидеть Люцифера: он стоит, приложив руку ко рту, хмурый и сосредоточенный, прижимает пластиковую трубку к розовому уху. после чего закрывает глаза и резко трет гладкий лоб в попытках унять головную боль.

— конечно, Адам, завтра вечером.

блондин говорит эту фразу сквозь зубы, и упомянутое имя ударяет Аластора в грудь, отчего он на мгновение теряет всякую концентрацию: странный треск заставляет его мотнуть головой и опустить взгляд на собственные руки. неосторожным движением удалось сорвать резьбу на кофейном рожке. брюнет застывает в ступоре, глупо пялится на потрескавшееся металическое жерло. и только когда Люцифер останавливается рядом с ним, также смотрит на сломанную вещь, Аластор высвобождается из лап внезапного оцепенения.

— значит, без кофе?

— получается, что так.

какая глупость — расстраиваться из-за подобной неурядицы. однако выражение холодной задумчивости на лице Аластора не дает покоя уже Люциферу: с осторожностью он наклоняется в сторону, пытается обратить на себя всё рассеянное внимание, после чего не сдерживается и вынимает из рук этот треклятый кофейный рожок. с глухим стуком он приземляется на столешницу, рассыпая молотый кофе.

— на завтра я взял билеты. ”Ромео и Джульетта”.