акт XI (2/2)

— я там был.

— когда успели?

вопрос Люцифера пронизан наигранным возмущением. громко обрывается на фоне веселая сюита, заставляя Аластора посмотреть в сторону винилового проигрывателя. указательный палец, мягко коснувшийся его подбородка, возвращает взгляд к вопрошающему, который глядит по-озорному хитро. его улыбающиеся губы требуют оправдания — словесного или телесного. теплый солнечный блеск наполняет светлые волосы золотистым блеском, шелковистые кудри от небрежного покачивания головой спадают на лоб. не дождавшись ответа, Люцифер весело говорит:

— каюсь, на самом деле я сам планировал посетить этот балет без вас. но это было чуть больше недели назад.

— в таком случае ваше возмущение лицемерно.

— о, в самом деле, Аластор?

звонкий смех раздается в повисшей тишине, и Аластор искренне улыбается, нежным касанием смахивая пряди со лба Люцифера. блондин тянется вперед в надежде получить лёгкий поцелуй, но застывает в паре смехотворных сантиметров от чужого лица: янтарные глаза пылают неопределенным вопросом, от которого холодом покрываются внутренности. темные брови выгибаются от неозвученного недоумения.

— звонил Адам?

строго спрашивает Аластор, обхватывает бледное лицо обеими руками и большими пальцами проводит по острым скулам. Люцифер облегченно выдыхает: в голове успели пронестись сотни различных предположений — все до единого мрачные и плохие. а этот вопрос... пустяк. никакой угрозы, никакого откровения.

— ему нужны письма, которые я умудрился потерять, не более. идемте, сыграем что-нибудь в четыре руки.

проглатывая любые вопросы, сомнения и настороженность, Аластор поддается беззаботности и плетется за Люцифером, который за руку тащит его к фортепиано. там уже ждет их потрепанный клавир с заранее выбранным произведением — знаменитый Вивальди и его эксцентричная зима. брюнет послушно садится слева, и тогда руки ложатся на его плечи и склоняют в другую сторону. повернув голову назад, он встречает требовательный взгляд голубых глаз.

— позвольте мне взять на себя темную партию, а себе возьмите трагичность высоких нот.

когда Люцифер садится слева, его рука нежно ложится посередине и вступает в свою партию, и тогда Аластор осознает скрытый смысл выбранной мелодии: в начале, играя в четыре руки, она звучит как взаимообвинительный диалог — низкие и высокие ноты отвечают друг другу в гневном споре, не пытаясь понять и принять друг друга; однако чем ближе к кульминации, тем более стройно начинают звучать их переплетающиеся голоса, которые словно объединились для противостояния чему-то извне — самой стихии, природному всплеску необъяснимой агрессии.

в воздушной трели расплываются движения Аластора по правой части фортепиано, пока Люцифер наполняет композицию опорой, играя одной рукой и совсем не обращая внимания на то, как периодически в его сторону обращаются вопросительный взгляды. он будто находится под стеклянным куполом, который отражает всё, что происходит вне его поля зрения: поглощенный музыкальным монологом, Люцифер самозабвенно отдает все свои эмоции, потаенные страхи и гнетущую тоску. и пока Аластора пожирает возрастающая тревога, он всем своим видом пытается показать: ничего не властно над ними — ни время, ни стихия. пока звучит музыка, можно жить — фанатично, на грани истерики и полураспада.

— когда на землю спустится снег, жить станет невыносимо.

шепчет Люцифер, не сводя взгляда с черно-белых клавиш. Аластор впервые не понимает его, не признает: о чем он пытается сказать ему? так легко декодировавший каждое скрытое послание, он теперь теряется в догадках от такой невинной фразы, брошенной в запале творческого экстаза. зима уже стучится в дверь — безусловно, но что есть внешнее, пока внутри горит огонь чувств, а все переживания давно сожжены до серого пепла? вмиг прикосновение к клавишам становится нестерпимо-болезненным, отчего пальцы Аластора замирают над ними, боясь вырвать наружу любой звук.

тишина расползается по комнате. Люцифер медленно поворачивает голову, словно боится увидеть в Аласторе проблеск густого непонимания. не в силах бороться с меланхоличным отчаянием, он быстро стягивает его плечи в крепких объятьях и утыкается в них острым подбородком. тяжело выдыхает в шею, чувствуя шлейф хвойного аромата, безвольно закрывает глаза и придвигается ближе: что-то в нем гудит, предвещая скорую катастрофу. старается утонуть в мыслях о том, что всё беспочвенно, но страх потери душит, выкручивает наизнанку. руки Аластора нещадно дрожат, боясь прикоснуться.

— о чем бы вы ни думали, всё пустое, пока в нас есть силы вот так просто создавать музыку из пустоты.

утешительно шепчет Аластор, пронзенный точно таким же оцепенением и холодным страхом. ему хочется верить в правдивость высказанных слов, особенно сейчас, когда в его правоте так сильно нуждается этот хрупкий сосуд, вобравший в себя всё самое ужасное, что было в нем самом, — с благодарностью, с лаской и абсолютным принятием. он притягивает Люцифера к себе, нежно кладя руки на его лопатки, и смотрит в проем кухонной двери: там будто презрительно хохочет кофейный рожок — сломанный, непригодный для дальнейшего использования. вся дневная идиллия растворилась в момент, когда одно неосторожное движение повлекло за собой это разрушение. но всему виной послужило, всё-таки, внешнее или внутреннее вмешательство?

из липких размышлений Аластора вырывает тихий нервозный смех: отпрянув, Люцифер смотрит в его глаза и широко улыбается, будто это странное наваждение — издевка, актерская игра на выжженной сцене. теперь переменчивость его эмоций не вызывает прежней веселости, а, наоборот, пугает до мерзкого холодка, пронесшегося по спине. и Аластор даже не скрывает своего ошеломления.

— продолжим?

будто ничего не произошло, говорит Люцифер и возвращается к клавишам, оставляя за собой шлейф невысказанных опасений. и Аластор, покорно следующий его зову, вдруг осознает, как сложно ему отбросить сковывающее оцепенение. играет уже не душой, а телом — лишь бы удовлетворить просьбу. ведь он понимает: чужой свет заразителен, но куда опаснее — тьма, которая всегда без спросу вторгается на защищенные территории рассудка и чувственности. поскорей бы отвлечься, вновь вернуться в мягкий перезвон безмятежности и освободительной пустоты. проходит лишь пара минут, и Аластор позволяет себе это сделать.

день седьмой

возвращаясь с вечерней постановки, Люцифер утопает в непозволительной роскоши внутреннего спокойствия. идет он, почти под руку, невзначай касаясь раскрытой ладони шаловливыми пальцами, после чего отнимает их и оставляет после себя холодную пустоту. и смеется — то тихо, то громко. с немым интересом слушает всё, что ему говорят: так сладко, так тягуче, словно янтарный мед, заползает в сознание отзвук чужого голоса. вот бы мгновение не заканчивалось никогда — этим желанием заполнены все его мысли.

Аластор теперь сильнее чувствует произошедшую перемену: более не пылает в пальцах необъяснимый импульс, нет нужды в самообороне и провокациях. теперь он хочет всегда чувствовать себя обычным... человеком, собеседником, личностью. его слушают — без предубеждения, без желания впоследствие навредить. и оттого ему хочется говорить, делиться, просто существовать в рамках этих слабых эмоций. не в этом ли скрывается жизненная суть? этот вопрос заставляет его улыбнуться.

— постойте!

чуть отдышавшись, говорит Люцифер и догоняет Аластора на лестничном пролете. буквально пара десятков ступеней отделяет их от дверей квартиры. но блондин уже не может обуздать прорвавшееся наружу желание: быстрым и ласковым движением он обхватывает чужое лицо и притягивает к себе. сперва обжигающее дыхание касается улыбающихся губ Аластора, после чего другие губы накрывают его с жаром чувственного поцелуя. он не отстраняется — позволяет себе увязнуть в этом трепете чужого прикосновения, всеми силами цепляется за табачный привкус, за ощущение цепкой хватки, касающейся его скул и ушей.

как только поцелуй уносит их на облако сладострастного умиротворения, крадет размеренность дыхания, сверху слышится настойчивое покашливание. влажный поцелуй заканчивается странным звуком, и взгляды за мгновение окрашиваются в смесь оттенков страха и угрозы. Люцифер первым поднимает голову и через лестничные перила видит осуждающий взгляд. тугой узел внутренностей заставляет его вмиг огрубеть и поддаться иррациональности: глупо и самонадеянно он заслоняет собой фигуру Аластора и нервно мнет его пальцы в своих руках.

— боюсь, не вовремя?

Адам смотрит с издевкой, говорит так, будто уже готов вынести смертельный приговор. никогда угроза, исходящая от него, не была настолько осязаемой для Люцифера. несколько нервных шагов навстречу — и вот они стоят лицом к лицу, уже не скрывая своей обоюдной неприязни друг к другу. в голубых глазах упрямо переливается отвращение, но и в нем проскальзывает едва уловимый блик страха, за который Адам цепляется со всем остервенением и фанатизмом. разговора не избежать.

— в самое время. проходи.

— я ненадолго. хотел переговорить с тобой. наедине, Люцифер.

Аластор ухмыляется, стоит в стороне, как свидетель чужой ненависти. он и сам напуган, в боевой готовности, но решает не вмешиваться. слышится лязг ключей, застрявших в замочной скважине, за ним — послушно скрипит входная дверь. сперва Люцифер пропускает вперед Адама, после чего смотрит на Аластора с непонятным вопросом во взгляде. его глаза будто спрашивают: ”вы бы совершили жертву ради жизни?” — и Аластор медленно моргает, заставляя Люцифера хитро и довольно улыбнуться.

оказавшись в темной квартире, хозяин первым делом сопровождает своего гостя на кухню. усадив Адама за стол, Люцифер быстро скидывает с себя пальто и оставляет его на кресле в гостиной. после чего бросает на Аластора последний предупредительный взгляд — сам не знает, о чем хочет предупредить: не входи, будь на чеку или выметайся быстрее — неясно, но вполне красноречиво горят в полумраке его глаза. брюнет безмятежно садится за фортепиано и решает скрасить досуг непринужденной игрой. за этим звуком будет сложно расслышать детали разговора, но он почему-то верит Люциферу. ведь тот обязательно всё перескажет, не упустит ни малейшей реплики. нужно только дождаться и не вмешиваться. ведь так?

стоит двери, отделяющей кухню от гостиной, закрыться с тихим стуком, как Адам выпускает наружу ядовитый смешок, полный разочарования и предвкушаемой победы. как долго он ждал, когда Люцифер оступится, — и вот, сам стал немым свидетелем этой сцены. привязаться, так греховно и неправильно, к своему подопечному, к участнику эксперимента, в котором каждый надзиратель должен сохранить голову на своих плечах? это даже звучит абсурдно.

— сукин ты сын, Люцифер.

— я тоже крайне рад тебя видеть. кофе?

— не откажусь. какой же ты теперь услужливый.

блондин звучит развязно и весело, всем своим видом пытается показать, что Адаму показалось — это его глупая выдумка, в которую не поверит никто другой. но в глубине своей души он знает, что это не так, отчего его руки дрожат, когда хватаются за тяжелый кофейный рожок, некогда пришедший в негодность.

— ты же понимаешь, что я всё видел? не думал, что ты опустишься до подобного, Люцифер. или это твоя персональная программа реинтеграции Аластора в общество через.. постель?

напускное веселье трескается, стоит услышать насмешливый голос Адама за спиной. Люцифер останавливается, опуская голову, и бездумно смотрит на свои руки. страх пробуждается едкими кляксами, оседающими внутри грудной клетки. сердечный стук гулко отдает в висках, заставляет замедлиться и срастись с поглощающими ощущениями.

— молчишь, потому что согласен? кто же знал, что даже в таком деле ты станешь тотальным разочарованием для всех.

— ты, кажется, забыл, кому принадлежит этот эксперимент, Адам?

— нет, по-моему, это ты тут забываешься. я, конечно, милосерден, и у меня нет желания рушить всю твою жизнь. однако нам нужно прийти к решению возникшей проблемы.

— не вижу никакой проблемы. в любом случае не тебе напоминать мне об этом эксперименте, Адам, лучше подумай о том, что ты можешь сделать, чтобы мой отец снова погладил тебя по голове за.. верную службу.

— прекращай. в отличие от тебя, Люцифер, я не сумасшедший. я всё прекрасно видел. пусть это и омерзительно, но всё же, признаю, немного романтично.

Люцифер оборачивается и исподлобья смеряет собеседника гневным взглядом. в руках у него по-прежнему кофейный рожок, чью прорезиненную рукоять он сжимает со злобой. вдруг из гостиной доносится жалобный стон клавишных, и взгляд, вмиг наполнившийся печальным восхищением, устремляется к двери. Адам снова усмехается, провоцирует своим молчанием и выжидает: он чувствует, как натягивается металлическая цепь на шее врага, — это ощущение дарует ему долгожданное удовлетворение.

— предлагаю такое решение: давай найдем тебе кого-то другого. вижу, ты падок на убийц с креольскими корнями и тягой к музыке? что ж, не осуждаю твой выбор. но так больше продолжаться не может, ты ведь понимаешь.

— нет, это ты не понимаешь.

— не понимаю чего? брось, Люцифер, Аластора ждет тюрьма. ты не справился, признайся. но я уверен, что твой отец даст тебе ещё один шанс на искупление, если ты не будешь противиться и отступишь. разве ты не хочешь получить его прощение?

Адам медленно встает из-за стола и делает пару шагов навстречу Люциферу. ему нравится затравленный вид оппонента, до колючей агонии веселья доставляет то, как блондин смотрит на него — внимательно, не моргая, как загнанный в угол хищник. Люцифер же, в свою очередь, напряжен до предела. всё, что было высказано, — гноящийся ужас, о котором он нередко раздумывал в самом начале эксперимента: тогда ему было плевать на то, кто будет его подопечным, но сейчас.. разве мог он отказаться от Аластора? разве мог он допустить это?

— ты ведь не веришь в этот фарс. не строй из себя святого. ты такой же грязный и низменный, как и я.

— ну неужели… знаешь, Люцифер, всю жизнь поражался твоему неумению признать собственную ошибку. мне всегда казалось это странным, и в этом мы с тобой даже похожи, но есть один нюанс: я, в отличие от тебя, ещё ни разу не оступался.

— ради бога, Адам, к чему всё это? неужели ты соревнуешься со мной?

истеричный смех срывается с дрожащих губ. блики неопознанного безумства блуждают на дне голубой радужки, что ещё сильнее раззадоривает Адама. чужая уязвимость.. как забавно, что она заключена в человеке, которого не примет ни одно даже самое либеральное общество. слабое место Люцифера — не в нем самом, а в том, кого не так давно он сам презирал и тихо ненавидел.

— больше нет. ты мне всё уже доказал. однако решение не подлежит обсуждению: я позабочусь, на днях Аластора перенаправят туда, где вы больше не сможете видеться. ну, может, раз в несколько лет? придется полюбить тюрьмы, Люцифер. на этот раз у тебя будет обворожительный стимул, не так ли?

— ты не посмеешь.

машинально Люцифер хватается рукой за его плечо, заставляет остановиться на месте. Адам презрительно улыбается и пожимает плечами, чтобы сбросить это липкое отчаянное прикосновение. блондин замирает, чувствуя, как в ушах противным звоном оседает ужас возможных последствий. словно маленький ребенок, он готов упасть наземь и умолять, лишь бы его не наказали именно таким жестоким способом. мужчина в костюме с притворной снисходительностью хлопает его по опущенным плечам и разворачивается в сторону выхода.

— прости, но я не могу по-другому. долг есть долг.

перед глазами Люцифера расползается мутная пелена. он делает короткий шаг назад, всем сердцем желает срастись с прохладной тенью, не быть человеком, в руках у которого сосредоточенна сила для борьбы. горло стягивает изнутри, замедляет его дыхание — урывками оно вырывается в хриплом звуке. и из гостиной доносится знакомый реквием — тот самый, побудивший его совсем недавно к жизни. и эта музыка не утешает... она режет слух, заставляет его жмуриться, отгоняя любые отголоски того, что прямо сейчас может превратиться в прошлое... перестать быть настоящим, осязаемым, теплым.

ему хочется закричать — не может, язык словно прилипает к нёбу, не дает вырвать наружу ни слова. рухнуть на колени, остановить его, сделать хоть что-то! горло стягивает жгут страха, а в ушах гулко прокручивается брошенная Адамом фраза: ”долг есть долг”... долг? разве должен он теперь так мучиться? где же обещанное милосердие? только обрел и сразу лишиться — аксиома борьбы, ядовитый всплеск эмоций.

упрямо по стенам скачут тени, отбрасываемые удаляющейся фигурой Адама. нет, нужно задержать его, заставить одуматься... сердце начинает бешено колотиться в груди, дыхание рвется, мечется пульс под кожей, раздирая венозные нити. неприятным прикосновением горит кофейный рожок, и вмиг взгляд Люцифера проясняется: в руках его — приговор и спасение. на краю обрыва он закрывает глаза и смотрит вглубь самого себя: ищет там благоразумие, хладнокровное смирение, сдержанность... но не находит, поскольку там — пустота. горячий импульс, прожигающий изнутри ядовитым потоком, взмывает вверх, и блондин начинает смеяться.

— нет... ты так не поступишь.

громкие шаги. стремительные и угрожающие. Адам даже не успевает повернуться. взмах. первый удар — инстинктивный, злобный. рожок с глухим неприятным звуком врезается в висок. мужчина слегка покачивается и падает на пол. тишина... умиротворяющая поначалу, но пугающая с каждой секундой промедления. Люцифер замирает, возвышаясь над чужим телом. его грудь нервно вздымается, глаза расширены от ужаса. неужели он это сделал?

Люцифер смотрит на результат собственных необдуманных действий с непониманием: рука крепко держит тяжелый рожок, на котором рубиновым блеском пылает чужая кровь; Адам морщит лицо и тянет пальцы к виску. в голове пульсирует команда: защитить. защитить. защитить. после чего строгий голос безапелляционно командует: добей.

и Люцифер наносит ещё один удар — уже осознанно. теплые капли крови липнут на его бледное лицо. под мелодичный перезвон клавишных он продолжает хаотично вбивать свой приговор. слёзы застилают глаза. отчаянный смех дрожит меж стен, сочетается с композицией извне. и всё превращается в музыку безумия: спасти... спасти... уберечь.

липкая кровь струится по пальцам, пачкает мраморную кожу, уродливой лужей растекается под ногами. Люцифер держит орудие в руках, тяжело дышит — воздух отравлен ужасом, безумием и злобой. красный цвет заполоняет собой окружающее пространство, мерцает мелкими каплями на ранее белоснежной рубашке — ни складочки, ни потертости. тело бьет наэлектризованная дрожь как предзнаменование паники, приступ надвигающегося бессилия и обморока.

но всё это время в ушах звенел далекий реквием, наполненный ярким перезвоном ускользающей жизни. гимн жестокости, обернутый в сочетание нот и едва слышных ударов по черно-белым клавишам. но резко звук стихает, обрывается на полуслове. тишина вновь расползается в пространстве, подминая его под собой. пустым, безжизненным взглядом Люцифер смотрит куда-то вдаль, тихо покачиваясь на месте, пока липкие ручейки крови заползают под ткань его брюк. где-то скрипит половица — щелчок в голове, и блондин одним жестоким ударом возвращается в реальность.

едва повернув голову к двери, он видит: в полумраке застывает Аластор, за ним мягко ступает темнота гостиной. тусклый свет заставляет его прищуриться на мгновение — глаза округляются, стоит только зацепиться за россыпь рубиновой крови на полу, за безмолвное тело, распластавшееся и не подающее признаков жизни, за.. Люцифера, чьи глаза наполнены стеклянной отрешенностью. их взгляды пересекаются — без вопроса, без просьбы, и через другого блондин, наконец, может увидеть самого себя.

он резко опускает голову, роняет взгляд на собственные руки и отбрасывает в сторону потрескавшийся рожок, словно впервые осознает, что сделал. чужая кровь начинает жечь кожу. растерянно и истерично его дрожащие пальцы тянутся к собственному лицу, оставляя липкие отпечатки, а после остервенело сжимают мягкие волосы — теперь и они окрашиваются кровью.

— я.. я не хотел...

Люцифер шепчет хрипло, дрожащими губами жадно глотает воздух и поднимает взгляд, полный мольбы, страха и невозможности прощения. в груди сердце стучит бесперебойно, гоняет тревогу из угла в угол. все его мысли заняты не произошедшим, не фактом того, что он совершил непоправимое, а тем, как ему теперь отмыться перед Аластором — по сути, таким же убийцей, жестоким и своенравным. лишь бы не ушел, лишь бы остался подле — здесь, в залитой кровью кухне, средь лунного блеска. в зареве безумия и непростительного преступления.

и Аластор делает шаг вперед — этот жест словно шепчет в тишине: я принимаю, не отрекаюсь, протягиваю руки... словно во сне, его ноги — ватные и неуверенные — позволяют приблизиться, осторожно и ласково он касается подбородка, на котором ещё не спеклись зернышки чужой крови. мурашки пробегают по спине от того, как же Люцифер прекрасен — растерянный и отчаянный, с помутневшим от страха взглядом и почти раболепной мольбой на кончиках дрожащих губ. в слабом отблеске электрического света — прекрасен. в луже охладевшей крови — смертельно прекрасен. Аластор смотрит на него со снисхождением, принятием, благоговением и, в конце концов, шепчет:

— святой...

сам не понимает, что говорит. не отдает себе отчета, когда опускается на одно колено, увязнув в луже телесной жидкости. взгляд неотрывно направлен в голубые глаза — там гноится совершенная жертва, жестокая и манящая. простое осознание: вся кровь пролита ради него, во имя его.. от него немеют руки, слабеет выдержка и хладнокровность. Люцифер шепчет что-то несвязное, словно в горячке, тянет руки и сжимает плечи, заставляя присесть подле.

вдруг священную тишину разрывает хриплый кашель. резко Аластор поворачивает голову к источнику звука: громкое дыхание прорывается сквозь окровавленные губы. живой. молниеносной вспышкой пронзает мысль: если он не сделает этого, то Люцифер погибнет. его сожрет с потрохами чувство вины, ужас от сотворенной жестокости. не раздумывая, машинально и словно отрепетированно, Аластор поднимается на ноги и вытаскивает складной нож.

тот самый, которым неоднократно грозил убить Люцифера. теперь он используется для того, чтобы его уберечь. он медленно подходит к телу, склоняется над ним и вдруг поворачивает голову в сторону Люцифера — в глазах его пылает надежда, невысказанная, впрочем, но вполне ощутимая. её тяжесть спадает на напряженные плечи. глубоко вдохнув, Аластор сжимает рукоять и наносит последний удар: без жестокости, без намерения получить облегчение, без яростного желания... не ради самого себя, а для другого, кто с такой мольбой смотрит на него и не отводит взгляд.

сильный порыв ветра царапает окно. отняв руку от ножа, Аластор садится рядом с Люцифером, и тот почти бессознательно опускает голову на его плечи. молчат. не шевелятся. уже всё доказано, совершено. бережно льнут холодные пальцы к ладони, ищут опору и спасение, а получают лишь мучение и милосердие. тишина хоронит отпечатки произошедшего, размывает чувства, оставляя лишь темнеющую с каждой минутой пустоту в груди, где так тихо бьется сердце. за окном медленно падает первый снег.