акт X (1/2)
через пару мгновений оба оказываются у кресла — того самого, излюбленного Люцифером, прямо напротив молчаливого камина. брюнет затихает, перестает дышать — целиком и полностью поглощен тем, как услужливо лунный отблеск мерцает на бледной коже, испещренной наливающимися пятнами их близости. кто охотник — сидящий в кресле, выжидающий Аластор в полурасстегнутой рубашке или Люцифер, загадочно затихший, со вздымающейся грудью? развязным жестом брюнет расставляет колени в сторону, приглашает на неизведанную территорию. округленные, как у лани, голубые глаза загораются серебряным блеском удивления: неужто не проверяет?
— я не убью вас, не бойтесь.
с коварной улыбкой шепчет Аластор, вытаскивает из кармана брюк сложенный нож и кладет его на деревянный подлокотник. разоружен. по-прежнему опасен в своей мнимой покорности. Люцифер ухмыляется, тянет время. сердечный стук слышен в сладкой тишине даже на расстоянии, он и возвещает: дальше — пути назад нет. короткий шаг, за ним — следующий. дрожащие мраморные пальцы тянутся к лицу, аккуратно, на пробу, приподнимают за подбородок, пробираются к скулам. янтарные глаза смотрят прямо, не стыдливо, а гордо — с холодным блеском на дне зрачка. и Люцифер наклоняется, но не за очередным болезненным поцелуем:
— вы бы и не смогли.
Люцифер знает: не шагнет дальше — его заставят. поэтому перекидывает сперва одну, затем вторую ногу. из Аластора вырывается тихий выдох через приоткрытые губы: ни на секунду не верит в ту тяжесть, оказавшуюся на его коленях, — вес чужого тела, невзначай прижавшегося к возбужденной плоти. от хищного взгляда голубых глаз плавится кожа, белой жидкостью готова вытечь сама склера, не привыкшая к жару чужого внимания. мраморные пальцы, ранее удерживавшие острые скулы, быстро тянутся вниз, задорно оббегают грудную клетку, дразня и искушая. и каждое прикосновение нежным разрядом тока проносится по коже.
— если бы вы убили меня, я бы обрел покой.
липкий шепот раздается в тишине, действует, как никотиновая дымка, заставляя невольно расслабиться до полубреда. Аластор закрывает глаза, уголки губ дрожат в самодовольной ухмылке: пусть говорит, пусть шепчет — так сладко, так томно, пусть прижимается ближе, задевает каждый сантиметр пылающего от вожделения тела. этого не выговаривает хриплый голос, но всё уже давно осязаемо и понятно без слов. Люцифер сухо целует его в губы и совершает плавное движение бедрами. и когда Аластор запрокидывает голову назад, сглатывает шероховатый ком, застрявший в горле, мраморные пальцы обхватывают его за затылок, зарываются в мягких волосах.
— но что насчет вас?.. вы бы обрекли себя на бесконечное мучение... считайте, что моя жизнь — это милосердие, дарованное вам.
расплываясь в физической неге, Аластор не чувствует подвоха в сказанных словах. но вдруг щелчок — разрывает мокрую тишину, заставляет распахнуть веки: отрешенный взгляд, как у хирурга, готовящегося препарировать чужое тело; сверкающее лезвие в мраморных пальцах, ранее поглаживающих выбритый затылок; почти безумная улыбка на налитых кровью губах. но в Аласторе, тем временем, ни капли страха — лишь интрига, горячий интерес и ожидание. всё застывает на пороге рождения сверхновой.
— неужели вы никогда не думали о том, что мы могли поменяться ролями?
— и как вы себе это представляете, Люцифер?
спокойным полушепотом спрашивает Аластор, отлепляет взмокшую спину от кресла и тянется навстречу оголенному лезвию — оно упирается в адамово яблоко, делится своим искусственным холодом. он знает, что всё это — развлечение, высказанное вслух размышление, не имеющее ни капли схожести с возможной реальностью. нечто иррациональное шепчет об этом. сгусток зародившегося доверия или же глупая надежда на то, что Люцифер бы не стал так.. предавать?
— убил бы вас и отправился бы следом. вместе оказались бы в аду. в рай таким, как мы, дорога закрыта навсегда.
улыбка. полная гордости и уважения. она проскальзывает на лице Аластора, стоит ему только услышать столь приятный ответ. словно завороженный, Люцифер переключает всё свое внимание на лезвие, вертит складной нож в руках, как нетривиальную безделушку. это всё доставляет веселье, но жар тела достигает своего пика, просит о высвобождении, и тогда Аластор одним рывком забирает оружие из холодных пальцев, отбрасывая его в сторону, и обхватывает обе руки за тонкие запястья. кладет их на напряженные плечи и наблюдает.
Люцифер по-прежнему сидит на нем — знает, что всё, что под ним сминается и воспламеняется, прямо сейчас в безраздельном подчинении. в то же время это — край пропасти, откуда он вот-вот соскользнет и рухнет под весом собственного желания. снаружи колени сильнее прижимаются к бедрам Аластора. кресло жалобно скрипит. животы соприкасаются, но этого слишком недостаточно.
небрежным движением руки Аластор стягивает полурасстегнутую рубашку с его хрупких плеч, обнажая линию ключиц, влажных от кристалликов испарины. проводит ладонью по вздымающейся груди, спускается чуть ниже — к солнечному сплетению, где кожа мягко пульсирует от внутреннего напряжения. пальцы убийцы двигаются медленно, растягивают момент исступления своей неуместной осторожностью. дрожащий выдох срывается с губ Люцифера.
затуманенный взор не различает мрачных красок, чей блеск мерцает в слабом свете луны. холодные руки, дрожа и не сомневаясь, обхватывают длинную шею, вновь тянутся к затылку и мягким волосам. Люцифер выгибается, чувствуя, как по позвоночнику ласково проводят указательным пальцем. налитые кровью, влажные, губы ищут острую линию подбородка, оставляют размытые следы искрящегося прикосновения, тянутся к мочкам ушей — жадно и невнятно.
— боже, как же вы отвратительны.
горячий шепот опаляет виски Аластора, заставляет его тихо усмехнуться. Люцифер вновь тянется к его губам — целует со всевозможным отчаянием, словно боится оторваться, ведь если это произойдет, он рассыпется на мелкие кусочки. брюнет отвечает на поцелуй грубо — по-другому не видится ни возможности, ни необходимости. резким движением сжимает светлые кудрявые волосы у затылка, притягивает это податливое тело к себе: лишить его контроля, уничтожить, раздавить... помиловать, обласкать, подарить незнакомую нежность? бедрами Люцифер двигается вперед невнятными толчками, повинуясь внутреннему инстинкту.
сквозь слои ткани чувствуется болезненное возбуждение. их тела трутся в едином, почти животном ритме, без намека на сентиментальную близость — лишь из желания перехватить в свои руки контроль, власть и подчинение. при этом каждый толчок звучит как признание, а каждый придушенный стон — это мольба сознания, расплывающегося от жара телесной борьбы.
разрывая пелену влажного поцелуя, Аластор двумя руками обхватывает Люцифера за ребра, вновь, как искусный музыкант, пересчитывает каждое из них, заставляя его выгнуться, запрокинуть голову. хриплый безумный хохот вырывается из блондина — победоносный марш над физическим, почти болезненный реванш над фаворитом в лице сопротивляющегося сознания, которое отключается, стоит горячим пальцам Аластора прикоснуться к бляшке кожаного ремня на его брюках. дыхание дребезжит в потоке звуков, оголенная шея, испещренная рваными поцелуями, выставляется, словно трофей: забирай же всё, без остатка, — шепчет мраморная кожа.
вспышки мыслей разгораются ярко и практически так же гаснут с каждым толчком, отпечатком влаги на коже. внутренний голос сомнений, ранее рассыпающий горсть предостережений, позорно молчит, давая волю голоду — неутолимому, хаотичному и жестокому. импульсивным рывком руки Люцифера находят ремень на брюках Аластора, пробираются под слои взмокшей ткани, вырывая из брюнета тихий рык. не поддаваясь ничему, кроме тела, Люцифер чувствует, как внутри него яростно пульсирует страсть и невозможность: это то, чего он так боялся, и то, что всегда призывал в глухих мольбах, — безоговорочное принятие, неспокойная тяга к гудящей пропасти, а за ней — ничего, кроме наслаждения.
— я бы не смог.. вас убить... даже если бы захотел.
в исступлении шепчет Аластор, пальцами пробираясь вглубь, заставляя Люцифера болезненно зашипеть и выгнуться вновь, замаливая свой грех порцией резких поцелуев в шею, в линию изящных ключиц. всем своим духом он хочет выбить из него сладострастный стон, томную мольбу — о пощаде или продолжении, что угодно, лишь бы вести и впредь. и Люцифер позволяет ему, податливо принимает всё, что ему дают в это мгновение, — не из слабости, а из странной формы доверия, слепого и почти суицидального. оно не позволяет отпрянуть и шагнуть назад, вернуться к исходному. яркий трепет разливается изнутри, пульсируя в венозных каналах и продвигаясь вглубь.
высвобождая пальцы, Аластор вновь притягивает его тело мягким прикосновением к лопаткам. первое полноценное проникновение — осторожное, но при этом уверенное. и с каждым разом — более плавное, тягучее, почти невыносимое по силе ощущения. Люцифер жадно глотает воздух, смотрит в пустоту, впрочем, куда угодно, лишь бы не в янтарные глаза, и Аластор, ловящий каждое его движение, грубо обхватывает длинную шею и сталкивает их взгляды, обтянутые пеленой наслаждения. и на мгновение на дне голубых зрачков мелькает страх — руки по-прежнему удерживают шею, но не сдавливают, хотя могут.