акт X (2/2)

— делайте, что хотите.

грозный хрип, после него — сдавленный смех. этот звук пугает, раздражает, вгоняет в ступор и сразу же выводит из него — Аластор заглушает его очередным поцелуем, а после — проникает глубже. физически и эмоционально, словно с каждым толчком стремится быть ближе к эпицентру всего болезненного и уязвимого, но не для тела, а для души. безраздельно властвуя над чужим удовольствием, срывающемся в тихих стонах, Аластор хочет остаться шрамом внутри грудной клетки, выжженным клеймом в закромах истерзанного сознания. ловя его пульс, его хрип, его стенания — быть с ним, в нем, рядом.

и Люцифер чувствует это желание, передающееся ему с каждой волной телесного наслаждения. его движения становятся резче — выкорчевывают, вырывают с корнем непозволительный мандраж, ввергают в головокружительную эйфорию, мерцающую мелкими искорками даже через закрытые веки. новый поцелуй оставляет солоноватый привкус на раскрытых губах, безудержно крадет стон, дребезжащий выдох. расщепленный, отданный тому, кого следовало бы избегать, — эта мысль мерцает на дне воспаленного сознания.

Аластор двигается размеренно, с той одержимой сосредоточенностью, в которой нет места ни жалости, ни стыду — лишь порабощающая жажда гноится в каждом проникновении. губы цепляются за плечо, оставляя влажный несмываемый след. после чего движения внутри становятся быстрее и фанатичнее. и Люцифер начинает вязнуть не сколько в удовольствии, на пару сантиметров не добравшегося до пика, сколько от бессилия: его тело уже не принадлежит ему. оно уже давно его предало, втоптало в грязь, в грех, в тягучую слабость — пульсирует в такт чужому ритму, в котором отдаленно слышится грозный рокот последнего приговора.

руки блондина вновь ищут прикосновения, отрываясь от липких подлокотников, хватают Аластора за волосы, за плечи, за всё, до чего только могут дотянуться, и тащат вниз, ближе к естеству и животному наслаждению. теплый трепет концентрируется в районе солнечного сплетения. доведенный почти до грани, с каждым мгновением ему всё сложнее различать движения и пульсацию, прикосновения, стоны и глухой шепот. труднее сдерживать самого себя — захлебываясь в страстной агонии, в сбитом напрочь дыхании, в почти остервенелом биении сцепленных сердец.

Люцифер вздрагивает всем телом, что натянуто, словно медная струна, когда очередной толчок приходится на точку боли и наслаждения одновременно, и, наконец, всё обваливается, тянет вниз, в пучину исступленной дымки. тонкие пальцы вжимаются в плечи Аластора, словно в нем одном — его искупление, заупокойная месса и желаемое спасение. блондин вновь запрокидывает голову назад, громко дыша, глаза не видят ничего — лишь белый свет, разлетающийся тысячами искр, дрожит под веками. и в этот миг послушно ускользает всё гнетущее: страх, вина, гордость. с ним лишь тело, сотрясаемое мелкой наэлектризованной дрожью. волнительный накатывающий жар — и только он, единый, собранный по фрагментам.

следом за ним достигает кульминации и Аластор: несдержанным движением вдваливает фарфоровые бедра глубже — из желания остаться навсегда в его мольбах, в его неге. глухой отрывочный стон прокатывается в тишине, замирает на пороге яркого осознания. пальцы ползут вверх, сжимают тонкую талию Люцифера, словно боятся, что он исчезнет. носом он утыкается во влажную шею, дрожит выдох облегчения, оседает на зацелованной коже. и вмиг весь хаос заглушаемых эмоций обрушивается на Аластора снежной лавиной: впервые он сделал всё, что от него требовалось, и взамен — оглушительное ничего. ни победы, ни боли. лишь пустота, звенящая и ужасающая. перешагнув через пропасть, он осознает: изменилось всё и, одновременно, не изменилось ничего.

ночь по-прежнему властвует над миром, луна ехидно смеется на небосклоне, посылая своих серебристых приспешников. тишина медленно, словно на цыпочках, спускается в гостиную. а руки по-прежнему держат, просят невнятно и коротко. и там, в этой умиротворяющей темноте, Аластор не находит взгляда — обжигающего своим осуждением или безоговорочным принятием, дающего ответы на все неозвученные вопросы. при этом Люцифер — здесь, затих, но остается подле. не спешит разъединить слипшиеся от телесных жидкостей тела, не смеется так странно и раздражающе, не шепчет слова, которые так теперь хочется услышать. он утыкается лбом в грудную клетку, от него по-прежнему разит табачным ароматом. страх проникает под ребра Аластора: когда он уйдет, ударит ли пустота ещё сильнее?

и стоит Люциферу подняться на дрожащие ноги, одарить Аластора холодным взглядом, как тут же его руки тянутся к запястьям и не находят желанного прикосновения. механически блондин натягивает на себя смятые брюки, застегивает молнию и трещит металлической бляшкой. и этот равнодушный звук ранит, вгрызается в плоть неокрепшей чувственности. вынуждает Аластора отвести взгляд в сторону окна и с недоумением насупить свои темные брови.

— почему вы не задушили меня, когда могли?

с обидой, с легким укором спрашивает Люцифер, замирая посреди комнаты. Аластор беззвучно усмехается и поправляет собственную одежду, пока на него не смотрят эти бездушные глаза.

— только обрел и сразу лишить себя? я не настолько жесток, как вам кажется, Люцифер.

тихо хмыкнув, Люцифер удаляется в сторону ванной комнаты, оставляя после себя легкий шлейф недосказанности. Аластор поддается его примеру и следует к гостевой ванной, чтобы смыть с себя остатки пережитого. там, под струями теплой воды, он вновь хочет обдумать всё произошедшее. сползая по холодной стене вниз, он хватает себя за мокрые волосы и глупо смотрит на то, как прозрачные ручейки утекают в металлическое кольцо сливной трубы. он никогда не задумывался о том, что чувствует жертва, находясь в паре сантиметров от своей погибели, — теперь ему кажется, что его ощущения сродни тому же, чем были поглощены люди, убитые им когда-то. все эти убийства, несмываемая кровь и агония очищения кажутся теперь такими далекими и призрачными, будто принадлежали они кому-то другому. может, правда, было бы разумнее убить Люцифера?

потеряв всякий счет времени, Аластор замирает, когда слышит печальный фортепианный стон. после звук стихает, словно растворяющийся мираж. встряхнув мокрой головой, брюнет списывает это всё на издевку искореженного сознания. но стоит мелодии возвыситься вновь, он ускоряется в своих сборах — наспех надевает чистую, не смятую страстью, одежду и тихо ползет к звуку. преодолевая длинный темный коридор, Аластор замирает в арке: полуобнаженная спина, наполовину небрежно скрытая за белой материей, напряженно покачивается взад-вперед; бледные руки плавно скользят по черно-белым клавишам. завитки кудрявых светлых волос подрагивают, стоит Люциферу чуть дернуться.

завороженно, с невыказываемым восхищением, Аластор вслушивается в чужую игру — в мелодии таится какая-то незримая надежда, возвышенная и почти святая. даже через расстояние и тьму он чувствует, как расползается улыбка на румяном лице, — теперь верит этому ощущению, что подарила сегодняшняя близость. ранее бы назвал это глупой сентиментальностью, но теперь... глубоко рад тому, что так может предугадывать и ощущать, сквозь пальцы, тихий трепет чужих эмоций.

когда знакомая мелодия достигает своего экспрессивного пика, Аластор делает пару неуверенных шагов вперед — навстречу, к источнику звука. виртуозная, чувственная игра приносит трепетное удовольствие, заставляет и его самого невольно улыбнуться уголком губ. на Люцифере белизной пылает натянутая на нагое тело простынь. как ангел с потрескавшихся фресок, сидит он на черной банкетке и вырывает наружу пленительный звук. брюнет не знает, что сказать, поэтому говорит первое, что приходит на ум:

— седьмая симфония. Бетховен.

он останавливается неподалеку, чуть наклонив голову, смотрит на безмятежное лицо Люцифера, украшенное слабой улыбкой. разглядывает то, как сосредоточенно скользит взгляд от пальцев к клавишам и обратно. и в это мгновение возникает острое непреодолимое желание вновь накрыть его тело своим, но не для грубой страсти, а для... нежной защиты? волнительного объятия? Аластор начинает тонуть в этих пленительных мыслях, и Люцифер, словно чувствуя, подает голос:

— под нее когда-нибудь погибнет весь мир. это марш освободительной надежды, Аластор, разве вы не слышите?

Люцифер продолжает играть, но теперь взгляд его прикован к лицу напротив — в нем ищет он то же самое, что ощущается на дне сердца. и находит... разумеется, находит. сам удивляется своему открытию, поддается легкому страху — потеряет, испортит, опорочит. но есть лишь миг, эта ночь уже доказала, миг надежды и тихой радости, а за ним может быть и скорбь, и тоска, и печаль. но так ли это важно, если миг ещё не прожит до конца? на полуслове Люцифер прерывает свою игру и медленно поднимается с банкетки. волоча за собой белоснежную простынь, он бредет в сторону коридора и замирает. после чего поворачивает голову вполоборота и снисходительно улыбается.

— примерим на себя роль обычных людей? хотя бы на одну ночь.

— смотря, что вы имеете ввиду.

— объятья, сон на одной постели, глупые разговоры. только и всего.

кончик белой простыни ускользает в тень, оставляя после себя пустоту. Аластор слабо улыбается, смотрит туда, где ранее стоял Люцифер, и дает себе право побыть никем — обычным человеком, не тронутым ужасом извращенной философии и грузом совершенных преступлений. лишь пара мгновений проносится мимо, и в коридоре вновь слышится звук неспешной ходьбы. после чего тишина покорно принимает легкий хлопок дверью и вновь разливается в стенах опустевшей гостиной.