акт IX (1/2)

первое, что делает Люцифер, когда слышит замечание Аластора, — отодвигается вправо, освобождает место и мягко стучит пальцами по нагретой банкетке. брюнет, пару минут назад державший лезвие у его шеи, находится в осязаемом ступоре, но из темноты на него строго смотрят эти голубые круглые глаза, сапфиры чужой души, порабощающие сознание. как понял он, что именно нижняя партия — слабое место в этой композиции? впрочем, насколько это важно сейчас? если реквием позволяет выговариваться обоим, нужно вызволить голос наружу.

пальцы Люцифера уже лежат на клавишах, пока Аластор отгоняет сомнение: для него странно чувствовать тепло, исходящее от плеча неподалеку, и не видеть в нем угрозы, не ждать от него ничего, кроме перезвона трагичной мелодии. пальцы будто боятся обжечься — неуверенно тянутся вперед, дрожа и сгибаясь в полете, словно вступление в музыкальный марш способно перевернуть сознание с ног на голову. так ли они ошибаются? теперь это не просто игра — это похороны, но ещё не начавшиеся; дождливая процессия, а в самом начале этой стройной вереницы блуждают страхи, чувства, претензии на что-то.. недоступное, яркое и возвышенное — то, что зенитным солнцем пылает на небосводе жизни.

выдох дрожит в тишине, подушечки пальцев чувствуют ласкающий холод клавиш. тихие аккомпанирующие аккорды срываются, тянут вниз — в ад пылающих эмоций, о которых не принято говорить: в человеке, сидящем под боком, увидеть, наконец, не своего врага или будущую жертву, а длань благословения, тянущуюся откуда-то извне. на лице Аластора перекатываются желваки, он старается не глядеть по сторонам, делая вид, что мелодия захватывает его с головой. но стоит вступить в партию Люциферу, как всё начинает усиленнее рассыпаться перед глазами.

мелодия блондина звучит сперва чарующе мягко, как слёзы радости, застывшие на нижних ресницах. в ней оттиск жалобы — на временное отсутствие, на приставленный к горлу нож и горящую на коже рану, но звучит она с примесью благодарности — за долгожданное присутствие, за прозрение и возможность невзначай касаться холодным пальцам к теплым, чужим, играющим свою отдаленную мелодию. каждый перекат звучит как тихое ”спасибо”, шепот печали и трезвон тоски. Люцифер не дышит в это мгновение — отдает всего себя мелодичному монологу, произрастающему из центра грудной клетки.

но звук тянет дальше — аккомпанемент нижней партии начинает бить сильнее, вгрызаясь в плоть сознания ядовитыми обвинениями. они, словно огненные стрелы, ранят сердце ”первых рук”, играющих основную мелодию, которая в отместку начинает звучать, как оправдание. две противоположные волны схлестываются друг с другом на звучной арене, арпеджио доставляет каждую прожитую эмоцию на пик возвышенности. и Люцифер больше не может молчать: он едко усмехается, чувствуя горечь сожаления, свалившегося на опущенные плечи.

— я ведь в самом деле надеялся, что вы сможете меня убить.

— лучше молчите. вы сбиваете, вам нужно сосредоточиться на моей партии, а мне — на вашей.

ответ Аластора звучит как мольба — он отмахивается от разговора, потому что не время, страшно и слишком надрывно звучит для него знакомый голос. ворох чувств оседает меж ребер мазутной кляксой, пачкая нарочитое спокойствие и выбивая из колеи. музыка, вырывающаяся из кончиков пальцев, на мгновение звучит неубедительно, и Люцифер со всем рвением ловит каждую перемену, компенсируя чужую шероховатость своей импровизацией.

— а вы послушайте. сознание и тело могут звучать по-разному: пусть музыка льется из-под пальцев, затекает под кожу, пока я буду говорить с вашими мыслями... знаете, Аластор, именно поэтому мне было невыносимо слушать вашу игру: вы всегда играли сознанием, вытесняли наружу какие-то спутанные воспоминания, которые не поддавались расшифровке. я не мог понять вас, оттого и злился.

с каждым высказанным словом партия Люцифера сбавляет свой истеричный темп, оставляя чуть больше пространства и воздуха между нотами. поддавшись чужому примеру, Аластор замедляется, позволяет звуку снять с себя грубую броню и обнажиться. в груди начинает полыхать огненный шар тревоги — неприятное чувство щекочет, вынуждая сдаться. Люцифер поднимает голову и поворачивает её в сторону, и там сверкающие от влаги глаза находят его лик — помятый усталостью и пережеванными чувствами, брюнет виновато тупит взор, пытаясь сосредоточиться на своих пальцах. когда мелодия начинает сужаться, и обе партии встречаются на среднем регистре, их руки сближаются настолько, что мизинцы на миг соприкасаются. короткое касание — легкий поцелуй током, мелькнувшая искорка, заявляющая об общей готовности: одного — к исповеди, другого — к тому, чтобы разделить горечь.

— Аластор, я ведь не верил в ваше искупление. мое участие в эксперименте пронизано эгоистичным мотивом: я хотел через вас познать суть всего, что мне незнакомо.

— должно быть, сейчас вы готовы поменять свое мнение?

— отнюдь. я по-прежнему не верю.

пальцы Аластора замирают, вытряхивая из-под клавиш жалобный стон. чуть сгорбившись, он чувствует, как болезненным уколом расползается холод высказанных слов: почему так неприятно это знать, хоть это и всегда было очевидно? сперва наружу, через нос, вырывается громкий выдох, который позднее перетекает в приступ истеричной усмешки. неотрывно взгляд скользит по собственным рукам, освещенным лунным сиянием. разве можно отмыть кровь, которая въелась под кожу? закрыть глаза на совершенные преступления и переступить тяжесть этой ноши? ведь здесь обидно не то, что Люцифер не верит, а то, что он — безоговорочно прав. тишина проворно ложится на окружающую действительность, и в ней так отчетливо слышны скольжение бледных пальцев по разгоряченным клавишам, замолчавшим в одно мгновение, взмах пушистых темных ресниц, скрывающих лазурные берега чужой радужки.. Люцифер властвует в тишине, подавляя её природную непринужденность, наполняет смятением, оттого Аластор решает заговорить вновь:

— так почему вы держитесь за этот эксперимент? почему не позволите мне и дальше быть тем, кем я являюсь?

— потому что не всё в вас вызывает во мне отторжение. я буду честен с вами, не вижу иного выхода... не так давно я понял, что вы — зло, сотворенное во имя добра. а я — добро, сотворенное во имя зла.

не повинуясь приказу, разрывая воздвигаемые ранее баррикады, рука Аластора машинально накрывает холодные пальцы, застывшие на гладкой поверхности фортепиано. и тут же он жмурится, склоняет голову перед обнажившейся слабостью, поскольку чувствует, как безжизненно упираются костяшки в шершавую ладонь, как молчат они, не отвечая на неуверенное прикосновение. Люцифер громко выдыхает через дрогнувшие в слабой улыбке губы: сиюминутно спускается к нему облегчение, которое чуть позже колючим облаком царапает его спокойствие. тепло кожи оскоминой телесного яда ложится на каждый сантиметр костлявой кисти, требующей сбросить с себя опасность. но блондин не поддается: сейчас плевать на возгласы тела и на мольбу физики, несмотря на то, что в голову пробирается треклятая мигрень.

— мы с вами диаметрально разные, Аластор. вы сами это отметили. я был сильнее вас, вы это чувствовали, но, благодаря вам, я нашел ещё большую силу в том, что так рьяно пытался отрицать, — в собственной слабости. вы же, напротив, нашли слабость в попытке сохранить свою силу... в целом, весь мир всегда строится на оппозициях: свет стремится уничтожить тьму, но проигрывает ей на горизонте надвигающейся ночи; правда оттеняет ложь, но причиняет боль, а ложь скрывает правду, даруя покой... в конце концов, остаются только жизнь и смерть, сменяющие друг друга. а, значит, пока есть одно, неизменно будет и другое...

замолчав, Люцифер убирает руку и оставляет после себя лишь пустоту, которая темной дымкой заползает под кожу и разъедает кости. он пытается подняться на ноги, чтобы уйти и не дать своей исповеди обличить его до последней капли яда, что бултыхается на дне души, но Аластор резко хватает его за запястья и останавливает. в лунном мираже впивается намертво взгляд янтарных глаз — в них непонимание, отрицание и немой вопрос. от каждого слова, которое теперь шумно скачет в голове, Аластору неприятно: ломит кости, распаляется жар, гноится отчаяние. он чувствует, что его водят за нос витиеватыми формулировками, не дают прикоснуться к истине, сокрытой за шармом чужих философских размышлений, вдоль и поперек знакомых и обдуманных. это фарс и издевка — так видит Аластор его откровение. и, к сожалению, он знает, на какие точки следует надавить, чтобы выбить из Люцифера чуть больше положенного.

— скажите, чего вы хотите от меня?

неоправданно ласково спрашивает брюнет, пока в глазах пылает огонек едкой злобы. Люцифер хмурится, неодобрительно смотрит исподлобья, застигнутый врасплох необходимостью выражаться прямо: ему непривычно, тяжело, невыносимо знать, что его слова могут иметь вес. хочется вновь сбежать, скрыться в омуте сладострастных снов, прослыть трусом, лишь бы не говорить тех очевидных вещей, которые ночными кошмарами вспыхивают в его сознании. но чувствуя оковы чужой хватки на своих костях, он снова улыбается и сгоняет тяжесть со своего взгляда — вмиг он покрывается пеленой снисходительной нежности, почти болезненной и умоляющей.