акт VII (2/2)
однако Люцифер по-прежнему непреклонен в своем молчании. вместо него будто говорят сверкающие глаза, что смотрят сквозь, вглубь, с претензией и холодной отстраненностью. он смотрит, будто через толщу воды, под которой каждый звук теряет свою громкость и виртуозную красоту, где каждое движение замедляет скорость неминуемого падения в яму гнетущей пустоты. онемевший язык, скованный цепью иллюзорного контроля, не позволяет ему вырвать наружу собственное косвенное признание — в слабости, в вожделении, в необходимости быть.. узнанным, рассекреченным, понятым. и всё-таки Люцифер не отступает: не отшатывается, не отталкивает чужие плечи дрожащими руками — лишь культивирует это звенящее напряжение, обтянувшее тело Аластора, которое повисло над ним, словно грозовое облако.
и тогда Аластор делает шаг навстречу. сокращает пылающую дистанцию между ними. в такой близости становится тесно даже дышать. и его руки, словно забывшие прежние правила и клятвы, скользят по белоснежной шее Люцифера — сначала осторожно, на пробу, почти умоляюще и отчаянно, будто в этом прикосновении таится сладкий самообман, грёзы о потерянном контроле. но затем он придает иной характер этим трепетным движениям — настойчиво пальцы ощупывают атласную кожу, с каждым касанием утверждая свое право на излом и хруст сопротивления Люцифера.
с неподдающимся желанием Аластор думает лишь о том, как проникнуть под кожу, сорвать ледяную корку моральной недоступности. разрядами тока под кончиками пальцев пульсирует дрожь чужого тела, легкий озноб физического вожделения. рваный поцелуй повторяется — уже не как жест унизительного отчаяния, а как почти победоносное вторжение. Аластор вновь врезается в полураскрытые губы, будто пытаясь вдавить в них признание, сломать молчание языком, ядовитым прикосновением, невыносимым жаром, украденным дыханием.
оглушительно воет оркестровый балаган, возносит непозволительное удовольствие до мерцания в темной пелене, простирающейся перед закрытыми глазами. это чувство удовлетворения — лишь физическое, основанное на инстинктах. оно — издевательство, грубый оклик посреди пустынной улицы. ведь разум с каждым переплетением, с каждым задушенным стоном и дрожащим томным выдохом, отчаянно всхлипывает в мольбе о капитуляции. этот поцелуй — истеричный и невольный — не кульминация их напряжения, а лишь горькая пилюля, размывающая границы реальности. и с каждой секундой, с каждым музыкальным перезвоном Люцифер чувствует, как плавятся его ступни от колющего жара, как его гнусно (и предсказуемо) предает собственное тело.
— я не животное...
с жалобным треском шепчет Аластор, отрываясь от влажных губ. кончиком носа он нежно ластится к горячей щеке, оставляя отпечаток эмоциональной ржавчины на коже Люцифера. сминая ткань белоснежной рубашки, он вынимает её из-под гнета брючного пояса, выпускает шуршащие края наружу. суетливыми пальцами проникает под тонкую материю, святотатствует, пересчитывая подушечками пальцев мраморные ребра и заставляя блондина сдержать волну нарастающих звуков, вырывающихся из него под трагичный рокот лебединого озера. Аластор скользит по его костям, как по черно-белым клавишам фортепиано — с легким нажимом — в надежде услышать любую ноту, что положит конец этому акту мучительного наваждения. молчание отравляет его сознание, вводит в пучины неосязаемой темноты и почти слепой безысходности.
под грозный вой французского рога горячие губы Аластора скользят по шее, неуверенно и дико, будто погружаясь в спутанное изучение карты нового мира. он методично подбирается к выпуклой ключице, оставляя за собой дорожку несвязных поцелуев. каждое его движение дрейфует на грани судорожного трепета, сковывающего любые мысли, заглушающего громкий голос холодного разума. впервые за этот вечер в нем тлеет противоречивость: если дотронется до Люцифера чуть настойчивее и грубее, то бесспорно сломает его, раскрошит на мелкие фарфоровые осколки, а если отступит, то даст ему право исчезнуть, оставив после себя неизгладимый след обнаженной слабости и морального унижения.
руки Люцифера, тем временем, почти бездумно блуждают по плечам и спине, пробираются к брюкам и там — к нему снисходит острое осознание. почти невесомым касанием он запускает пальцы в узкий карман, поглаживая рукоять складного ножа. глаза, поддавшиеся навету физической неги, уязвленно распахиваются и округляются. медленно, как фокусник, он вытягивает наружу холодное оружие и замирает, проглатывая шершавый ком, пылающий в горле. и когда Аластор, оставляющий язвы сбитого дыхания на его ключицах, поднимает взгляд — полный остервенелой надежды — и чуть отстраняется в сторону, Люцифер с громким щелчком обнажает выхваченное лезвие.
вспышкой прожитого мгновения проносится момент: дрожащая ладонь Аластора тянется навстречу прикосновению — метит к вычерченным скулам, к дрожащим алеющим губам, но там встречает лишь скрежет холодного металла. с истеричной точностью лезвие скользит по ладони, вырывая наружу россыпь кровавых капель. и с густым удивлением во взгляде Аластор глядит на полученную глубокую царапину: гранатовые сгустки выплескиваются наружу, с немузыкальным рвением ниспадают на пол, глухо отстукивая сбитый ритм. видя кровь, Люцифер не может отвести своего взгляда — яркая телесная жидкость, освещаемая отравленным светом луны, гипнотизирует его сознание, быстрым рывком вводит в ступор. неподдельный страх ложится кривизной губ и вздрагиванием темных бровей на его лицо, бледнеющее так, будто кровь Аластора — теперь принадлежит ему, тонкой струйкой вытекая наружу. с издевательским грохотом складной нож выскальзывает из дрожащих рук и ударяется об деревянный паркет.
— Аластор?
шепотом, как молитву, произносит Люцифер его имя, не смея оторвать взгляда от сочащейся раны. это — дело его рук, следствие его упоения, результат его морального упадка. впервые при виде крови ему не противно до тошноты, ему — глубоко печально, невыносимо страшно. и Аластор, услышавший его голос, обнаживший испуг, лишь глухо рассмеялся. тряхнув рукой, он быстрым рывком тянется навстречу, прижимает облитую кровью ладонь к его лицу и вновь — жадно, по-собственнически — душит своим требовательным поцелуем. Люцифер расплывается, мнется в его хватке, как податливая глина. механически выгибает спину, виртуозно наклоняет голову назад, непреднамеренно — стыдливо и обессилено — позволяет углубить переплетение их телесностей.
и когда губы размыкаются, с животным инстинктом глотая воздух, Люцифер обреченно закрывает глаза, пока на его лице подрагивает гримаса глубокого отчаяния: пошатнувшись, он падает на колени, тянется руками к ногам Аластора в попытке стянуть их в кольцо объятий, но встречает перед собой лишь ледяную пустоту и острую нехватку. с маниакальной жестокостью брюнет отступает назад, позволяя Люциферу припасть ладонями к пыльному паркету. тяжело дыша, тот не смеет поднять взгляд. он хочет вырвать из себя хоть какой-то звук, невнятную мольбу и сердечную просьбу, ведь правило уже нарушено, а ожидаемое наказание — оскоминой прошлого поцелуя тлеет на губах. горячий отпечаток чужой крови разъедает бледную кожу.
— осудите меня...
дрогнувшим голосом шепчет Люцифер, сжимая руки в кулаки. в ответ раздается лишь отстук удаляющихся шагов, гаснущий в препротивной трели магического гобоя, как та самая последняя нота, которую никто не может расслышать до конца, пусть и со всем неистовством пытается уличить. когда злобная тишина под треск крутящегося винила оседает в плотных стенах гостиной, блондин припадает лбом к холодному полу и обреченно закрывает глаза.