акт VII (1/2)

это прикосновение не дарует покой — оно сквозит неприятной жалостью. до костей пробирает отвратительное чувство собственного уязвления: то, как пальцы утопают в мягких волосах, воспринимается, словно этот жест — попытка натянуть свой плащ на нагое тело изумленной куртизанки. Аластор не требует жалости, сочувствия, понимания, поскольку они лишь унижают его, скручивают чернеющие в смоге отобранных жизней руки. розоватые пальцы, сминающие каштановые завитки, будто нахально шепчут: ”хорошая работа” — и лучше всего это чувствует именно Люцифер.

именно поэтому он отдергивает руку — осторожно, будто пальцы передумали раньше него самого. именно поэтому Люцифер молча встает и наощупь бредет в сторону винилового проигрывателя. в ушах остаточным воспоминанием бьется просьба: ”развейте это странное молчание” — с нежелательным надрывом, печальным трезвоном оседают эти слова. дрожащими пальцами он хватает первый попавшийся картонный конверт. из него выныривает наружу, играя серебристыми бликами, стройная черная пластинка. изогнутый тонарм плавно опускается вниз, словно нож, готовый освежевать тело гнойной тишины. и когда игла скользит по кольцевым впадинам, комната разражается хохотом оркестра. лебединое озеро. Чайковский.

магическим напевом, сияющим флером сочится сольное вступление гобоя. Люцифер мечтает: быть растворенным в музыке, не дать трагичным французским рогам вступить в мелодичную симфонию. веки инстинктивно закрываются. попытки смирить собственное дыхание — довести слышимость до минимума — раздражают его. и когда блондин улавливает грубый шелест ткани позади себя, он открывает глаза и с нагнетаемым ужасом глядит куда-то вперед.

— скажите хоть что-нибудь...

с нескрываемой обидой проговаривает Аластор, позволяя своему голосу переплестись с балетной мелодией. его нервнозность на грани разорения, его злоба вспыхивает на кончике выпущенного наружу откровения, бултыхается внутри плавящим огненным шаром. Люцифер молчит — потому, что знает: скажет хоть слово — позволит ему подобраться ближе, скажет хоть слово — поднимет белый, испачканный кровью, флаг. и Аластор, сверлящий взглядом его затылок, вдруг осознает, какую игру ведет этот человек.

— осудите меня!

от грозного рокота Люцифер вздрагивает. живот сводит легкой судорогой, заставляя его тело чуть поддаться вперед. время на исходе — так шепчет внутренняя тревога, облизывающая выпирающие ребра. дрожащей рукой, медленно и методично, Люцифер вытаскивает портсигар из кармана белых брюк и вдавливает гладкую кнопку. с противным треском металлическая крышка откидывается в сторону. непослушные пальцы вытягивают сигарету, подносят к полуоткрытым губам и насильно, со второй попытки, вырывают на свободу танцующий огонек. его отрепетированные до громких оваций, почти механические, движения становятся объектом пристального наблюдения со стороны Аластора, пока блондин лишь явственно ощущает: скольжение пальцев выдает его с головой — так стучат белеющими костяшками дряблые руки умирающего человека.

— Люцифер, скажите, что я ничтожен... только скажите.

прошептав эту обреченную на молчание мольбу, Аластор заведомо понимает, что не дождется ответа. впервые ему кажется, что он получил в руки самый правдивый вариант сценария, который понятен ему до последней точки в репликах. брюнет знает, какое действие от него ждут, но колеблется. лишь осязаемая струйка иррационального страха, протянувшая к нему свои длинные когти, вынуждает его сделать шаг. за ним — другой. приблизившись вплотную к Люциферу, пододвигая дрожащие пальцы к его спине, Аластор осматривает его с головы до ног — исступленно, застеленным от душевной агонии взглядом. его учащенное дыхание падает каплями плавленного железа на округлые плечи, усыпанные камнями холодных мурашек.

и когда мелодия гневно распаляется, когда предвосхищаемым блеском проносится трагичный призрак французского рога, брюнет одним движением разворачивает молчаливого оппонента к себе — лицом, взглядом, жестом. карие глаза, чуть сощуренные, озаряются животным огнем безумия. и стоит Люциферу поднять на него взгляд, остатки былого терпения рассыпаются на тысячи осколков, что болезненным градом ниспадают куда-то вглубь грудной клетки. тлеющая сигарета ловко вплетена в пространство между указательным и средними пальцами, и когда Люцифер делает последнюю глубокую затяжку, разрывается пелена страха перед тошнотворной предсказуемостью.

с грубым отчаянием и немой мольбой Аластор обхватывает обеими руками это острое фарфоровое лицо и притягивает к себе. с жадностью хладнокровного убийцы, с маниакальностью помешанного человека он впивается в пропитанные яблочно-табачным привкусом губы, смакует каждый задушенный звук, проникает в самую суть телесного через этот несвязный поцелуй. порождение хаоса, щелчок исступления. в резких движениях он пытается вернуть утраченный контроль и желаемую власть. но Люцифер не сопротивляется: его пальцы, уронив сигарету на дощатый пол, с хрустом сминают ворот чужой рубашки. там он задыхается, протяжно и тихо мычит, не разрывая телесное переплетение, позволяет Аластору испивать его так, будто в налитых кровью губах — магический сосуд со скудными каплями эликсира жизни. он позволяет это с героическим самопожертвованием, с умерщвлением любого едкого возмущения, но не потому, что сам пылает от жажды, а потому, что не может поступить иначе.

колючая дрожь ползет по рукам, металлическим холодным кольцом опоясывает вздымающуюся грудь. Люцифер чувствует, как расщепляется его сознание. мысли, словно хвостики сияющих комет, проносятся молниеносным вихрем в голове, охваченной предательским кружением. этот поцелуй — хуже любого размышления о смерти. но он знает: если скажет хоть слово, попросив остановиться, то подарит Аластору возможность покуситься на него ещё раз — с большей легитимностью, с оправданными амбициями. и когда брюнет разрывает пелену их физического контакта, раскрасневшийся Люцифер смотрит на него с неподдельным ужасом и горьким, почти болезненным, непониманием.

— скажите, что я отвратителен, и я отступлю...

полушепотом, нежно касаясь румяных щек своими дрожащими пальцами, говорит Аластор. в дребезжании его голоса таится вера в то, что точку невозврата ещё можно обойти стороной.. пусть только скажет, пусть только вырвет наружу свой голос, который станет истинным началом его конца. внутри себя брюнет стенает и мечется: он до одури хочет, чтобы Люцифер огляделся по сторонам и увидел, сколько трупов — скрученных и смрадных — лежит перед его ногами. но его возведенная до абсолюта гордость не позволит признать... признать то, что он сам — эта красивая фарфоровая статуэтка — пылает от искреннего желания получить прикосновение. не животное, не вынужденное, а естественное, оправданное, искреннее — как плевок алмазной росы, как царапина весеннего ветра.