акт VIII, партия Люцифера (1/2)
утопая в темных водах глубокого отчаяния и обжигающего стыда, Люцифер совершил крайне импульсивный поступок — подложил под дверь Аластора ключи. те самые, позволяющие беспрепятственно покидать квартиру. этот иммерсивный театр в четырехстенных декорациях напирает со всех сторон — удушающим объятьем обтягивает тело и сознание. и блондин надеется — с каким-то умоляющим хрипом — на скорую смерть.
однако он ничего не делает для того, чтобы её хоть насколько-то приблизить. просто смотрит на белоснежный потолок, разглядывает витиеватую лепнину и бесконечно ждет. с отчаянным рвением, с разоружающей готовностью. каждую утекающую вдаль секунду окрашивает это тлетворное ожидание. но даже оно не приносит избавления, поскольку слишком часто дышат в нем воспоминания о той судной ночи.
когда входная дверь задрожала, выпуская наружу громкий хлопок, Люцифер даже не удивился: он знал, что Аластор не упустит любой возможности. и вот она — блестит под его ногами своим металлическим сиянием, протягивает руку в сторону его животной потребности быть на свободе. Люцифер обхватывает себя за голову, сильно сжимая мягкие волосы дрожащими пальцами, и бесцельно смотрит в одну точку, гипнотизирующую его помутненное сознание: он проиграл. с треском ледяной брони. с жаром придушенного стона. проиграл, потеряв всякий смысл в этой борьбе.
воспоминания о той ночи наплывают на него, как волны цунами — абсолютно неконтролируемые, прыткие и жестокие. обжигают раскаленным жалом стыда, стягивают ремнями сожаления. адским пламенем разъедает ребра, к которым ранее прикасались руки Аластора. пылают дрожащие бледные губы, вспоминая пьянящий привкус тех поцелуев, которыми его и сломали окончательно — бесповоротно, со всей допустимой жестокостью. и, несмотря на блеск самообмана, Люцифер понимает, что он сам позволил этому случиться.
утопая в неге снов, он видит лишь безжизненный блеск острого лезвия и капли крови, которые драгоценными камнями ниспадали на дощатый пол. лишь на второй день своего душевного мучения блондин взял на себя ответственность и избавился от следов: запекшаяся кровь уродливыми кляксами лежала на поверхности, дрожащие бледные руки с щекочущим отвращением стирали её с пола мокрой тряпкой. с каждым движением воспоминания вспыхивали, как мерцание звезд в небе, и Люцифер лишь обреченно жмурился, стараясь прогнать любые мысли.
та ночь перевернула его распорядок дня с ног на голову: словно затворник, он сидел в четырех стенах, сам не зная, ждет ли он появления Аластора в этих стенах или, наоборот, молит высшие силы, чтобы он ни в коем случае не появлялся. телефон разрывает оглушительным градом звонков — с каждым днем их становится всё меньше и меньше, и Люцифер, уже привыкший к противному трезвону, старается не поддаваться искушению и не поднять трубку. он боится до помутнения рассудка — на другом конце могут сказать о том, что Аластор вернулся к исходному, и тогда уж точно смысла никакого не останется.
да, несмотря на отчаяние, глубокое и тошнотворное отвращение к самому себе, Люцифер продолжает верить в то, что он сможет — дотронуться до глубины его извращенной души, отвести от так называемой беды и вернуть к свету. но теперь лишь язвительный смешок срывается с его губ при размышлении об эксперименте. какая это глупость — вот так надеяться, прилагая усилия лишь для собственной трансформации и маскируя свои истинные намерения каким-то забавным благородством.
полуденным жаром на его теле пылают полупрозрачные синяки ночных поцелуев. истерично обтирая шею и плечи колючей мочалкой, Люцифер надеется содрать любое физическое напоминание, но против памяти тела не работает ничто. оно помнит то, как тепло пальцев передавалось бледной коже, смешиваясь с холодом мраморной облицовки... молчаливые, сжатые от напряжения, губы помнят, как въедалась в них краска выражаемых в игре чувств, — язвительным пятном лежит эта печать, которую сейчас не сломить никаким отчаянием и отвращением. о, как заставить ключицы забыть жар прикосновений? о, как ребрам перестать стенать от внешней пустоты, ведь грезят они о том, как чужие руки играли на них нестройный перезвон реквиема?
хоть с предательством тела Люцифер в какой-то степени даже свыкся, но он никак не предполагал, что и рассудок способен на подобную подлость. удар в спину — осязаемый ночной кошмар возвращает его в лунное сияние, в котором так странно горели карие глаза убийцы. стрела, запущенная в ахиллесову пяту, — слова Аластора, которые в каждой тишине начинают воспроизводиться вновь и вновь, вгоняя в стыд: ”я не животное” — Люцифер жмурится, сильнее его пальцы стягивают мерзкую холодную простынь. и в ночи ему начинает казаться, что он вот-вот задохнется от тяжести этих мыслей.
ведь там Люцифер даже не замечает, как начинает вступать в полемику с голосом навязчивых образов: ”я не животное!” — ”но и не человек?” — ”а ты, Люцифер, разве человек?”. с грохотом проносится одиночество, ради издевки поскрипывая половицами у входа в квартиру. всё это — миражи сумерек, спускающихся на город. он знает, что никого в квартире нет, кроме той боли, пробудившейся в нем после эксперимента. вставая со смятых простыней, Люцифер устало и бесцельно бредет из комнаты в комнату — совершенно один, оставленный даже тем человеком, которого так хотел контролировать (казалось, он даже сумел подчинить его на мгновение).
в темном коридоре будто застыло время: холодные линии серебристого сияния не ползут вверх по стенам, особняком стоит громоздкая мебель, и от каждого шага лишь взмывают наверх маленькие частички пыли. остановившись, Люцифер поднимает руку и смотрит на то, как утопают очертания белых костлявых пальцев в темноте — она будто обволакивает кожу, защитным объятьем даруя магическое спокойствие. лишь тихий выдох срывается с приоткрытых бледных губ, когда он отдергивает руку и следует дальше.
дверь в комнату, выделенную для Аластора, манит своей ехидной улыбкой. медленно прикоснувшись к ручке, Люцифер едва понимает, на что он надеется — найти его там, по-прежнему отстраненного и броского? или же позволить себе лишнее подтверждение факта, от которого теперь почему-то с болью сжимается сердце, — его тут нет и быть не может? прокручивая латунную ручку, чей холод разъедает и без того ледяную ладонь, блондин медлит: странное подмывающее чувство, сконцентрированное в районе солнечного сплетения, разбрасывает свои колючие корни во все стороны — тянется к животу, скользит вверх по груди, обхватывает горло.
что это? неужели упоительная тоска, забытая в старых ящиках сознания? Люцифер злобно усмехается, ощупывая центр груди нервным движением — там, где находится разлом, на дне которого плещется уязвимость. лишь обернувшись и оглядев темные стены коридора и выглядывающий из деревянной арки лунный свет на полу гостиной, он чувствует, как с уходом Аластора вся квартира пропиталась смрадом безжизненности: где ранее стучали клавиши фортепиано, теперь раздавался вой мертвенной тишины; где весело бренчала посуда, лишь тьма властвует над звуками; и те половицы, что не так давно поскрипывали по привычке, теперь не возвещают о присутствии, а, наоборот, отрицают его.
скользнув в комнату, Люцифер застывает в дверях: вторая спальня теперь казалась ему незнакомой, будто никогда не была частью его собственного дома. с наивным интересом он рассматривает бережно заправленную постель, на которую стыдливо падал свет из распахнутого окна. один короткий шаг за другим — как боящийся попасть врасплох воришка, блондин продвигается вглубь. глаза, окрашенные ужасом и непониманием, маниакально выискивают следы чужого присутствия — словно если не найдут хоть что-то, то сознание перестанет верить в реальность всего, что происходило ранее. но комната была педантично пуста, и это.. ранило незаживающее сердце, вгоняло еще больший прилив тоски и жгучего отчаяния.
быстрым истеричным движением Люцифер бросается на кровать: как остервенелый паломник, он сминает в руках темно-красное покрывало и ползет к изголовью, гонимый надеждой на то, что эта мягкая ткань сохранила хоть что-то.. дыхание сбивается, и роняя вниз дребезжащий звук, он припадает лицом к подушкам, как к разграбленной святыне: они помнят запах, доносят его до морально уставшего блондина, и тот благодарно обтирается щекой о грубую наволочку. как поклонник оставленной Аластором боли, Люцифер начинает смеяться — сперва надрывно, останавливая звук на полпути, а после неконтролируемо и отчаянно. и пока он смеется, не прекращая, ему вторят внутренние голоса:
”— ты хотел обладать? хотел подчинять? властвовать?.. посадил зверя в клетку с мыслью о гуманности, Люцифер, насколько низко ты пал в своем стремлении познать суть самого себя. раньше ты игрался со спичками, позволяя язычкам пламени целовать кончики твоих пальцев, а теперь поверил в то, что в тебе достаточно сил, чтобы тягаться с открытым пламенем — неконтролируемым и буйным потоком тепла, которое так хочет избавить этот мир от твоего холода. как же ты чувствуешь себя на экваторе опасности, Люцифер?”