акт VI (1/2)

вопрос Люцифера как контрольный выстрел — прямо в голову, с целью пробурить дыру по центру гладкого лба. Аластор на мгновение теряется. впервые за долгое время не понимает, как следует себя вести. тихая мелодия нервозности нашептывает ему десятки разных вариантов развития событий, но ни один не является удовлетворительным. именно поэтому он молчит — и в этом молчании разгорается спутанность и слабость. сделав шаг, брюнет приближается к Люциферу, и тогда блондин решает вновь подать голос — говорит спокойно, не прячет заинтригованность за манерами:

— давайте обозначим правила на берегу: никаких прикосновений.

какое некрасивое правило, когда рука подрагивает в паре сантиметров от длинной шеи. Люцифер чувствует этот отравляющий сознание жар. по нему по-прежнему расползается коррозия от недавнего прикосновения, и вряд ли ему хочется вновь вынуждать себя испытывать неконтролируемую дрожь, что мелкими молоточками бьет по костям — жалобно и почти исступленно. Аластор, в свою очередь, молчит. тишина сгущается, твердеет меж ними, и тогда Люцифер язвительно спрашивает:

— оскорблены?

— разочарован.

— чудно!

самодовольная улыбка инородным пятном ложится на бледном лице Люцифера. быстрыми шагами он направляется в гостиную, к излюбленному месту — креслу напротив тихого камина. он знает, что за его спиной возбухает напряжение, натягивается невидимой нитью меж двумя экспериментаторами, и весь этот путь дается пусть и с трудом, но позволяет ему изящно петлять и возвеличивать свою готовность к противостоянию. на этот раз уже открытому. с неприкрытой вальяжностью Люцифер садится и упрямо глядит перед собой, обнажая в ночной тени свою ухмылку. Аластор, примеривший на себя глянцевую маску задумчивости, останавливается в арке и громко заявляет — он чувствует себя обманутым:

— тогда и я посмею выдвинуть своё правило: вам нельзя говорить, пока я не позволю. можно смотреть, нужно — слушать. но ни слова вслух, оставьте любые комментарии при себе.. но если вы вдруг решите заговорить, в таком случае мне будет позволено прикоснуться.

— кажется, теперь моя очередь разочаровываться.

— око за око, Люцифер.

их взгляды пересекаются на поле будущей капитуляции, хотя о ней — какое счастье! — ещё ни слова, ни намека: каждый намерен продержаться. с холодным расчетом, с наивной стойкостью. обоюдное молчание лишь разжигает пламя горького ожидания, которое застревает препротивным комом в горле — саднит и душит, распирает изнутри. каждый выдох дрожит неидеальным звуком, обнажая волнение. шевелиться нельзя — это сильнее выдаст нетерпение, охватившее двух главных игроков: пока Люцифер послушно ждет первой реплики (ему ведь запретили говорить), Аластор думает, как следует поступить с жертвой, которая сама позволила ему раздвинуть ребра и проникнуть в самую глубь черной душевной трещины.

во многом Аластор медлит потому, что такой сценарий ему непривычен. покорная жертва с лентами кудрявых волос — сидит, сложив ногу на ногу, и просто.. ждет? как это странно, неестественно и неприятно. ни грамма страха в подрагивающих ресницах, ни нотки отчаяния в тихих вздохах, ни сантиметра отрицания в уголках тонких губ. лишь почти пошлая покорность, за которой кроется сила — великая, унижающая чужое достоинство. Люцифер отступает так, будто не его кавалерия лежит нескладной кучей разлагающихся трупов, будто не его обозы догорают в огне слабости и животного ужаса. он делает это — по-театральному живо, искусно и мастерски владеет каждой прорехой своего сознания, каждым островком уязвленности. Аластор знает, что на поле эмоций ему не победить.

всё, что он мог сделать, — позволить себе касаться, наплевав на запрет, на выговоренное вслух правило. однако это равнозначно выстрелу в собственное колено: слишком ожидаемый ход, крайне предсказуемый и глупый. пальцы помнят дурманящий жар этой фарфоровой кожи — он, словно яд, разливается в крови. Аластор чувствует его неотрывный взгляд — холодным тлением ползет по лицу блеск его сапфировых глаз, щекочущим касанием доносятся невысказанные слова, что гноятся (без остановки, без структуры) в секундах молчаливого наблюдения. ржавая цепь эмоционального напряжения вынуждает брюнета сесть напротив. он старается не смотреть, пока в нем грубо зреет желание: не быть обнаженным нервом в этих декорациях, ловко лавировать меж истиной о нем — о Люцифере — и о самом себе, но, главное, не дать себе проиграть. кончик носа предательски дергается в попытке уловить знакомый запах табака, но Люцифер не закуривает. он ждет — с неозвучиваемой мольбой, глухим интересом и неосязаемым вожделением.

— скажите что-нибудь.

тихо, без сарказма и издевки, проговаривает Аластор и поднимает голову. его налитый горькой печалью взгляд устремляется к отрешенному Люциферу: он — статуя, фарфоровая кукла с изысканной оболочкой, покрытый глазурью внешнего аристократизма и избитого снобизма. блондин молчит — брюнет ухмыляется. чувствует себя загнанным в угол.

— в таком случае хоть закурите ради приличия.

тонкие пальцы послушно тянутся в карман, вытаскивают металлический портсигар. с наивным интересом Аластор наблюдает, жадно впитывает каждое движение: как большой розоватый палец вдавливает выпуклую кнопку, щелкает крышка, распахивая серебристую коробочку и обнажая содержимое; как большой и указательный пальцы нежно обхватывают полосу сигаретного фильтра и вытягивают наружу стройную трубку, набитую едким табаком; как скользит эта белая папироса к сомкнутым губам, заставляя их приоткрыться... яркая полоска света мутным пятном ложится на спокойное лицо. и запах дыма — почти священный, такой обыденный и знакомый до хрипа в горле — скользит к Аластору через расстояние.

— благодарю.

когда Аластор вырывает наружу это слово, оно пылает слабым огоньком искренности. и впервые за это время Люцифер тупит взор. внутри него расплывается жгучее непонимание: придуманный наспех сценарий, в который со всем отчаянием он верил, рассыпался серым пеплом в его руках. блондин ожидал — надеялся и верил, что кодекса убийцы не существует. эти руки должны были сомкнуться вокруг его шеи, превратиться в липкое удушающее колье. эти губы должны были ранить его — словами или.. прикосновением. но вместо этого его истязают холодным молчанием. наэлектризованным до ярких вспышек ступора, до помутнения рассудка. теперь-то он, наконец, понимает: ошибка — это не Аластор, а его представление о нем.

— знаете, в тот день, когда мы вместе покинули собрание и отправились в эту квартиру, я впервые задумался о вашей смерти. вернее, не так... я впервые почувствовал, как мои руки хотят вашей смерти. мне всегда казалось, что властвовать — значит, заставлять бояться. я никогда не хотел убивать руками, я хотел этого своим рассудком. но что насчет вас? я убивал, ломал души и тела, заставлял дрожать от первородного ужаса, на живую вырывал предсмертные стоны и исступленную агонию. но вы... вы просто сидите, прекрасно понимая, что ничего не мешает мне претворить мою задумку, дать себе право. я сильнее вас, по крайней мере, физически. это точно. и вы это прекрасно понимаете. но... вы по-прежнему сидите в этом кресле, курите свои сигареты так, будто это я у вас под контролем, а не наоборот. вы не боитесь того, что я могу с вами сделать, и это ужасно невыносимо.

Аластор встает с кресла и делает несколько выверенных шагов в сторону Люцифера, пока тот — неотрывно глядит, внимательно слушает, безразлично отыгрывает отведенную ему роль. брюнет старается не смотреть на него в ответ, не давать их честным взглядам соприкоснуться друг с другом. тишина, что пролегает между ними шершавым мазком, заставляет его испытывать раздражение, от которого хочется смеяться — глупо, почти безумно, безостановочно. медленно он огибает кресло, склоняется сзади, нависая над оппонентом, и кладет руку на спинку — расстояние между телесным обтянуто колючей проволокой.