акт VI (2/2)

— похвально, что вы молчите! это значит, что вы внемлете моим словам. вы запретили мне касаться вас.. по крайней мере, руками. но я могу дотронуться мыслями, фразами, посторонними предметами. формально ведь, Люцифер, это не будет считаться нарушением правил.

за спиной что-то громко и угрожающе щелкает. противный колючий ком взмывает наверх, застревая в глотке. в скулах Люцифера упрямо дрожат желваки: он чувствует запах его кожи, невинный шлейф парфюма, впитавшегося в одежду, и ощущает, как тянется к нему острое лезвие складного ножа. оно поблескивает своим ледяным предостережением в отравленном свете цветущей луны.

— когда я увидел вас, я подумал: вы сделаны из фарфора. Люцифер, вы ведь не человек, пусть и пытаетесь им казаться, наполняя свою жизнь чем-то невзрачным, кажущимся привычным и нормальным для тех, кому вы пытаетесь соответствовать. анализируя вас, я подумал, что вы лишь красивый сосуд, форма, набитая.. предположим, правилами, условностями, страхами. но нет-нет, я ошибся. ваше сегодняшнее представление позволило мне лучше приглядеться к тому, что вы скрываете под вашим костюмом.

Люцифер сидит. не шевелясь и будто не дыша. поглощает каждое слово, как изысканный деликатес. взвешивает истину и заблуждение в сбитых формулировках. кончик лезвия аккуратно поддевает плечо белоснежной рубашки — даже это не заставляет его обернуться, склонить голову, урезонить взгляд. внутри него трепещет отчаяние, печаль, легкая забываемая обида. чувства не обнажаются, поскольку вся патетика речи Аластора была не про Люцифера. он в этом уверен — так обычно верят в то, что солнце восходит на востоке, что после дождя в нос ударит петрикор. эти слова, как считает блондин, направлены в зеркальное отражение, на поверхности которого дрожит и переливается облик убийцы — Аластор точечно бьет по самому себе. легкая ухмылка расползается на бледном лице: если он делает это, значит, сознательно принимает неоговоренное правило их общей игры. а завязано оно вокруг того, что побеждает лишь тот, кто признает свою слабость.

— за каждым выверенным движением, бахвальством физики вашего тела скрывается то, что мне знакомо... пустота. черная трещина, расползающаяся от адамова яблока...

снова шаги, снова приближение. на этот раз Аластор вновь огибает кресло и останавливается прямо напротив. лезвием ножа, аккуратно и ласково, он приподнимает острый подбородок своего оппонента и позволяет их взглядам встретиться — в этом пересечении не было ни долгожданных метафорических объятий узнавания и сути, ни уважительного рукопожатия перед схваткой. взгляды вплетаются друг в друга, соединяя волокна обнаженных эмоций и образуя синергию ощущений — слабость и откровение, манипуляция и стойкость.

— до солнечного сплетения.

лезвие, прикасаясь, но не царапая, виртуозно скользит вниз, остановившись в мягкой ложбинке на груди Люцифера, сокрытой под белоснежной тканью. взгляд голубых глаз окрашивается неподдельным весельем, падает вниз, цепляясь за манящий блеск металла.

— я хотел убить вас, раздавить, унизить, поддеть... физически. я хотел узнать, из чего состоит эта пустота, заполнить её, чтобы вмиг опустошить. я думал, что это будет правильно. но вы не боитесь меня. вы играете незнакомые мелодии, говорите на непонятном мне языке, молчите так.. будто вкладываете в тишину какой-то новый смысл. и это, признаться, делает меня ничтожеством, который хочет смерти не из рационального побуждения, а просто потому, что в моих руках сосредоточен гневный импульс.

лезвие отступает, стыдливо прячется в руках Аластора, когда он позволяет себе сделать шаг назад и замолкает. вновь невидимой нитью, туманной завесой меж ними выстраивается гнойная тишина. бледная кожа Люцифера воспламеняется изнутри от неприятного ощущения загрязненности, противоборство разума против телесности, как по спирали, продвигается на другой уровень: там, где его дыхание намеренно заглушается, меняет темп, дребезжит, словно расстроенное фортепиано. весь этот монолог — обличающий чужую живость, потребность, уязвимость — отрывает его от власти над собственным телом. он застывает, чувствуя, как каменеют кости, как напрягаются мускулы. тело выходит из-под контроля, но не бунтует, а, скорее, добровольно капитулирует. и это.. пугает его до отчаяния, заставляя отвести взгляд куда-то в сторону — туда, где в темном углу пылает хнычущая истина.

словно лавиной, Аластора накрывает с головой сожаление о высказанном, намеренно открытом на потеху молчаливому слушателю: Люцифер не хлопает, не вырывает с бледных губ восторженный вскрик, которым обычно одаривают подобные перформансы. и говоря о пустоте, брюнет слышит противный визг ветра, что пролетает через стенки зияющей черной дыры — прямо посередине, от живота до груди. хочется согнуться пополам, присесть, утонуть в сумраке проживаемого разговора. то чеховское ружье, которое он повесил в начале их противоборства, улыбающимся дулом теперь смотрит на него.

— знаете... я ведь никогда не задумывался о том, каково это — вот так просто ждать. все время я заставлял других трепетать в ожидании. вслушивался в хруст чужой стойкости... но то, что происходит между нами, не игра. это что-то хуже.

Люцифер вновь поднимает взгляд: на дне его глазной склеры дрожат блики, пируэт за пируэтом, танцуют под странную глухую мелодию. он смотрит на отрешенный лик Аластора так, будто не он только что разглагольствовал об убийстве, о намерениях, о маниакальном желании. в его взгляде пылает сожаление, нелепая попытка попросить прощения. Люцифер по-прежнему не двигается, сидя в излюбленном кресле, — он срастается с тишиной, в которой слышно лишь то, как внутри гниёт призрачная надежда, как рассыпается песчаная маска неоправданных ожиданий и выдуманного образа. он чувствует порыв внутри себя — иррациональный и губительный, вынуждающий его приоткрыть рот.

— не смейте говорить.

сквозь зубы, угрожающе и грубо, приказывает Аластор. темные брови непослушно сдвигаются к переносице. чуть наклонившись, он слышит дрожащее дыхание, его щекочет священный запах табака. во взгляде Люцифера просыпается непонимание.

— не сейчас.

слыша эти слова, Люцифер улавливает то, что вынуждает его дернуться и отшатнуться: мягко, почти умоляюще, Аластор выпустил наружу эти слова, опустился на колени перед ним и замер. словно затравленный зверь, брюнет опускает голову, позволяя перекатам сбитого напрочь дыхания наполнить гнетущую тишину. розовые пальцы Люцифера дрогнули, чуть поддавшись вперед, но замерли на полпути. столкнулись с осязаемым рвом, простирающимся между ними.

— не думайте, что теперь вы понимаете меня чуть лучше. не смейте использовать мои слова против меня самого, иначе я вас уничтожу. мне ничего не стоит это сделать. навряд ли это принесет мне облегчение, но зато это будет справедливо, ведь вы сами хотите того же, что и я хочу по отношению к вам: сломать, втоптать в грязь, разобрать на составляющие. но основная ирония заключается в том, что так.. мы хотим понять самих себя, а не друг друга.

янтарные глаза в лунном сиянии обрамлены серебристыми колечками кристаллической влаги. впервые Аластор смотрит на Люцифера не как на добычу, не как на надзирателя, не как на пустого аристократа с забавными ужимками. его взгляд калечит, царапает невидимым ледяными лезвием, оставляет ожоги на худом лице, поскольку теперь — в это мгновение — Люцифер кажется ему эфемерным, иллюзорным, безобразно недосягаемым. так смотрят на небо, глядя на которое слишком долго можно ослепнуть. такой взгляд может облюбовать лишь непокорный танец пожара, завлекающего в цепкие объятья самосожжения. вновь опустив голову, Аластор вынуждает себя признать: тишина отравляет сознание сильнее любого импульса. пустой взгляд рассматривает испещренные линиями ладони.

— скажите что-нибудь... нарушьте правило. развейте это странное молчание.

слышать эту просьбу Люциферу крайне больно, нестерпимо неприятно. в нем прорастает яркое осознание: Аластор, которого он всё время клеймил убийцей (возможно, даже исполнителем его тайного желания о смерти), он.. всего лишь палач, неуверенный в справедливости и надобности навязанного приговора. всё, что он говорил, — это обвинение, исповедь и косвенное признание. и Люцифер знает: скажет вслух — позволит ему прикоснуться. поэтому его пальцы — дрожа, сминая воздух, собираясь в кулак — разрезают пелену правил, тянутся вперед, как к крышке гроба, под которой мирно покоится взаимная полноправная капитуляция. прикоснувшись к мягким темным волосам, он закрывает глаза. ни горечи от поражения, ни удовлетворенности от чужого надрыва. лишь песня пустоты сквозит в нем, отпечатываясь каждым осторожным прикосновением.