акт III (2/2)
куда важнее — ощущение освобождения, испытываемое в момент совершения преступления. в его взгляде на мир будто открывались ранее недоступные краски — всё становилось чище и насыщеннее, правильнее. а что правильно для Аластора, не факт, что будет правильным и для всего общества. обычно эта самая ”правильность” фиксировалась как в задокументированных законах, так и в моральном кодексе каждого человека. но в мире абсурдности мораль могла быть извращена до точки невозврата. и в случае с молодым радиоведущим случилось нечто подобное.
отсмотренная на повторе кинопленка его жизни медленно подвела Аластора к кульминационной части: его арест и последующее освобождение на условиях глупого эксперимента. во многом большую услугу ему оказала карьера: его голос знали тысячи — ему верили и доверяли, им заслушивались в ворохе хлопот и рутины, его знали как человека, который дарит ощущение, что всё идет по плану. можно сказать, потребность Аластора в контроле над ситуацией сказалась и на профессиональном поприще. парень всегда умел производить хорошее впечатление, поэтому обвести вокруг пальца этих самонадеянных интеллектуалов, вопящих о природе зла и прочей моралисткой дряни, было делом крайне забавным и нелепым. под лозунгом возможного исправления и реинтеграции его и освободили (хотя, кажется, большую роль сыграли кошельки меценатов и поднятая шумиха).
во многом до встречи с Люцифером эта идея казалась скучной: многочисленные проповеди и лекции о коллективной ответственности и моральных ориентирах не вызывали ничего, кроме презрительного смешка. настолько становилось невыносимо, что даже прожигать холодным взглядом ради издевки было неинтересно. все эти волонтеры тряслись: кто-то от ощущения собственной гениальности и предвосхищаемых достижений; другие — от ужаса, пробирающего до костей. эти люди, думающие о том, что разум служит им щитом против ”ереси”, были до омерзения смешными в глазах вечно улыбающегося Аластора. когда все человеческие лица и души были изучены, парень уже подумывал о побеге через повторение, но на сцене появился новый актер — Люцифер.
с самого первого дня он держался в стороне от всех, стоял в дальнем углу, покуривая сигареты, и холодным взглядом сканировал преступников: на ком-то задерживался дольше обычного, кого-то старательно не замечал. одним из таких, обделенных вниманием, и был Аластор. наблюдающий преступник выявлял закономерности: семь секунд взгляда голубых глаз — это наилучший результат, три секунды — самый худший. ощущая собственное превосходство над так называемыми ”братьями по оружию”, Аластор искренне не понимал, почему его персона не задевает струны чужой души. но самое ужасное было то, что он никак не мог разгадать и отбраковать самого Люцифера: блондин практически не говорил на публику — скрестив руки у груди, он с завидной регулярностью проводил полчаса у стены, переговаривался с кем-то из сподвижников, а после покидал собрание. тогда-то и взревел в голове важный вопрос: а достоин ли Люцифер жизни?
задавать прямые вопросы было не принято — слишком легко. это лишает возможности самостоятельно разгадать забавную головоломку, не дарит истинного наслаждения от акта раскрытия чужой низменности и заурядности. подойти к Люциферу и первым заговорить с ним не позволяла гордость: в конце концов, не Аластор ищет возможности ”искупления”, а эта кучка псевдоинтеллектуалов ищет новые вызовы. и каково было его удивление, когда глава этих абсурдных собраний начала объявлять результаты отбора:
— Аластор, твоим компаньоном будет Люцифер.
ещё тогда его развеселила эта комичная формулировка. компаньон. в мыслях Аластор всё равно прозвал его своим надзирателем. тот, кто бдит и наблюдает даже через стены. но уже с первых дней вынужденного соседства Аластор признает, что они либо поменялись местами, либо сравнялись в позициях: как бы Люцифер ни был твердо уверен в том, что он лидирует в этом эксперименте, брюнет не намерен быть безвольным актером второго плана. нет, изучая повадки своего надзирателя, Аластор будто лишний раз убеждался: и в его душе прорастает черная трещина. ему до утробного хохота хочется надавить на неё, вырвать Люцифера из внешнего простодушия. и порой, чтобы что-то понять, нужно это разобрать на составляющие.
дверной замок громко всхлипнул, оглашая конец вынужденного одиночества. инстинктивно Аластор притих, утопая в ночной темноте. острое лезвие сверкнуло в отблеске лунного света. связка ключей рухнула на комод в прихожей, послышались размеренные шаги и чужое дыхание. угрожающе-веселой казалось молчание, благодаря которому Аластор выжидал правильного момента. пальцы посильнее обхватили металлическую рукоять, и когда Люцифер вошел на кухню и включил свет, он будто и не заметил брюнета, что с хищной заинтересованностью глядел ему в спину. приблизившись к кухонному шкафчику, блондин устало проговорил:
— я думал, вы встретите меня музыкой.
когда он развернулся, его равнодушный взгляд остановился на веселой улыбке Аластора, а после скользнул ниже — к рукам, что удерживали кухонный нож. темная бровь выгнулась, задавая неопределенный вопрос. но с виду Люцифер был крайне спокоен, что абсолютно не понравилось брюнету. даже в такой ситуации он умудряется брать контроль в своих руки — это угнетало!
— что-то новенькое. наверно, вы ждали, что я воскликну: о, нет, Аластор, не убивайте меня! но боюсь вас разочаровать...
— какое из ваших желаний говорит со мной прямо сейчас?
Люцифер слабо ухмыльнулся, вступая в поле зрительного контакта с Аластором. его небесно-голубые глаза — безжизненные точки на бледном лице, не отражающие ни грамма сути этого неизведанного человека. они издевались, когда это было уместно. как сейчас: холодные и равнодушные, но при этом такие сверкающие. на орбите лимба поблескивали странные неопознанные блики — это интерес? интрига? или, наоборот, знак того, что Люцифер всё заранее предвидел?
— с вами говорит моя усталость. сегодня был крайне утомительный день. и если вы можете оказать мне любезность, я бы попросил вас отложить это представление, например, на завтра.
— вы звучите, как человек, которому не один раз приставляли нож к горлу.
— нет, я звучу, как человек, который смертельно хочет спать. это более прозаично, не находите?
отвернувшись, Люцифер наполнил хрустальный стакан водой и неспешно сделал пару глотков. после этого он просто последовал к выходу, пока Аластор стоял, подверженный недоумению, и прокручивал кухонный нож в своих руках.
— только не нападайте с утра: в это время суток умирают заурядные личности, а я себя таковым не считаю.
Аластор ничего не ответил на эту реплику. лишь вслушивался в то, как медленно гаснет отзвук чужих шагов, а после вернул кухонный нож на место. кажется, от этого короткого разговора он и сам почувствовал сильную усталость, которая вынудила его отправиться в собственную спальню. Аластор убедил себя в том, что сон смоет остатки эмоционального хаоса в сливное отверстие. хотя бы на этот раз.