акт IV (1/2)
— только не нападайте с утра: в это время суток умирают заурядные личности, а я себя таковым не считаю.
это было последнее, что он сказал в ту ночь. вернувшись в комнату, Люцифер спиной прислоняется к двери, и его рука скользит к груди: под ней бешено колотилось сердце, сокрытое в клетке из костей. за этими стенами, в уютной спальне, мирно посапывает чувство безопасности. тем временем блондин до холодного ступора шокирован — не угрозой от Аластора, а тем, как стойко он парировал его импульсивные выпады. но с каждой провокацией стойкость отбавлялась: рано или поздно — Люцифер дрогнет. уже даже слышен хруст его ледяной брони.
медленные шаги приближают его к постели. воспламеняется лунный свет, упавший на белоснежные простыни. безжизненным взглядом Люцифер пялится на смятую подушку. закрыв глаза, он хочет сравнять нарушенный темп своего дыхания. руки как-то трагично — с выдержанными паузами — тянутся к подушке и подносят её к лицу. в пуховое облако он кричит с беззвучным надрывом, пока в душе бьет набат паники: что бы сделать — сбежать? дать знак? пустить в ход кулаки? Люцифер остервенело высвобождает пуговицы на рубашке и утопает в непонимании.
из ледяных кубиков складываается двоякое ощущение. с одной стороны, всё до безумия вызывает раздражение: жеманные манеры Аластора, эта его тяга к провокациям (пока словесным), звук расстроенного фортепиано, вырываемый наружу его тонкими пальцами, — от них Люцифер вспыхивал, как изогнутая спичка. с другой стороны, ведется тонкая игра: приманить желаемым, чтобы потом повертеть возможностью перед лицом и спрятать — в карман, за спиной, в любом другом месте. и всякий раз голубые глаза с трудом контролировали характер своего взгляда: за коркой бездушности таилась гноящаяся неопределенность.
— ты делаешь недостаточно, Люцифер.
увидев свое растрепанное отражение в напольном зеркале, Люцифер отчетливо слышит эту фразу. несколько голосов из прошлого смешиваются в единой поток обвинения — пытаются накинуть металлическую цепь на его длинную шею, дабы втоптать или притянуть, оставить кровавые отпечатки на коже. с раздражением блондин вытягивает черную ленту-бабочку. следом на дощатый пол падает шуршащая рубашка. взглянув на изгиб своих плеч, Люцифер невольно морщится: только прикосновение дрожащих пальцев помогает осознать свою телесность. отвернувшись от зеркала, он понимает, что уже не может оставаться в сознании — слишком устал.
блондин ползет по двуспальной кровати так, будто его конечности обтянуты жгутами. на четвереньках он пробирается к изголовью и обессилено падает на живот. голова повернута в сторону, щеку неприятно ласкает шелковая простынь. глаза сверлят точку на стене — туда падает серебряный луч лунного света. всё тело прислушивается к внешним звукам и внутренним импульсам: пока в груди цветет созвездие ноющей тревоги, расплываясь в акварельном пятне пустоты, слух улавливает чужие шаги, отбивающиеся об бетонный пол балкона. вспышка нового ощущения пронзает, словно пылающий наконечник стрелы: теперь Люцифер чувствует себя глупо. но изнеможение побеждает, и блондин проваливается в вязкую полудрему.
тревога скачет на нем, как проворный таракан, забираясь под кожу и щекоча расстроенные нервы. и там, на границе полусна, Люцифер останавливается на пыльной ступеньке — босые ноги послушно принимают холодные прикосновения. шагов почти не слышно. и чем дольше блондин смотрит на свою ступню, тем сильнее удивляется: как плотно кожа обтягивает переплетение костей, будто кто-то ласково укутал этот остов, как в подарочную бумагу. отрывая большой палец от пола, Люцифер хмурится:
— тело, Люцифер, это храм. с помощью боли мы приближаемся к истине нашего бытия, а с помощью крови — совершаем жертву. возьми, пожалуйста, нож.
тряхнув головой, Люцифер делает несколько шагов и продвигается выше. подальше от злосчастной ступеньки — там над ним смеются воспоминания. с тревожным тлением оборачивается назад: лестница оставалась неподвижной. вцепившись в перила, парень понимает, что головокружение терзает действительность. волной остаточной бодрости его вытянуло наружу. открыв глаза, Люцифер улавливает каждый перекат вздымающейся груди. дыхание украдено толпой мурашек и холодного пота.
дребезжащий выдох возвращает его в реальность. с момента сонливого удушья прошло пару часов, хотя на полотне времени они сплелись в одно мгновение. непонимание развеяло раздражение: тело выдает панику в тлетворных судорожных движениях. отрывая обнаженную спину от простыни, Люцифер садится на кровати и злобно глядит в сторону балконной двери. каждую ночь он пробуждается от странного ритуала неосознанного самокопания. костлявые пальцы сжимают холодную ткань до хруста.
те слова, прозвучавшие во сне, заставляют Люцифера нервно усмехнуться. чем старше он становился, тем крепче убеждался в обратном: тело — это не храм, а клетка. оно тянет невидимыми путами вниз, оскоминой расползаются по нему эмоции. тело предает в самый неподходящий момент, тогда и теряется необходимый контроль. сдвигая со лба пружинистые пряди, Люцифер вновь чувствует себя глупо: в его партитуре только телесные партии не прописаны привычным языком, оттого и сложно их играть искусно и отточено.
если сознание можно обмануть, ввести в систему контроля и наказания, то тело выбивается из ритма, как буйный заключенный. в теле нет лжи — этим оно и отвратительно для Люцифера. если тело хочет, оно говорит прямо, а это — крайне унизительно. иногда парень до слепой ярости думает: не будь он человеком, было бы намного лучше. в руках его — в каждом переплетении фиолетовых вен, в выпирающих костяшках — затаилось напоминание о тленности, ограничение бесконечного потока сознания. физическая болезнь угнетает всплески яркого света разума. в пальцах — сосредоточие телесного хаоса, над которым никак не совладаешь. в тонком мире Люцифера жить инстинктами приравнено смерти.
с самого детства молчаливый Люцифер жил в обугленных мечтах о порядке и точности каждой линии. в его мировоззрении складывался архитектурный ансамбль: каждая деталь, вымученный символ — они знают своё место, имеют ценность. эмоции контролировались дисциплиной, мысли же можно перебирать лениво и почти безучастно при должном уровне саморегуляции. а вот тело... оно никогда не вписывалось в эту систему, поскольку оно — нескладная постройка, появившаяся в момент человеческой слабости. рожденный из семени и крови — этот факт оскорблял, вонзался тонкими иглами в ранимую гордость.
тело мешает мыслить: головная боль отвлекает от самой сути, отодвигает руки, тянущиеся к свету; температурные бредни размывают границы реальности под тошнотворную трель стекающего пота. тело требует прикосновений — вскользь, небрежным мазком по коже. оно вечно недовольно: то голодно — прожигает желудок изнутри язвенными звездами; то устало — надвигает на веки тяжеловесные мешки сонливого бетона; то возбуждено — истерично бьется в попытках сбросить напряжение. от отвращения Люцифер спрыгивает с постели. ступни обжигает холодный пол.
будто раскаленными каплями на нем пылает испарина. стянув с себя остатки одежды, Люцифер укутывается в белую простынь. наощупь в темноте бредет в ванную комнату. один щелчок — всё озаряется противным холодным сиянием электрической лампы. выпуклые узоры на кафеле до раздраженного припадка щекочут стопы. тело бьет неприятная дрожь — от омерзения, от желания содрать с себя кожу. почти сливаясь с оттенком молочной ванны, Люцифер плавным движением садится и позволяет теплой воде покрывать его небрежными поцелуями. каждая струйка прозрачной нежности — как выстрел в голову, как поддразнивание его нутра, сокрытого за маской самоконтроля. когда сил на сопротивление на остается, лбом он утыкается в собственные острые колени и закрывает глаза. мыслительный процесс разрывает оградительную цепь.
от локтей до костлявых запястий раскиданы тонкие полосы затянувшихся шрамов. символ четвертой попытки осознать собственную телесность. с задушенным всхлипом Люцифер спускается вниз — в самую преисподнюю своих воспоминаний, и осколочная волна откидывает его в юность. там, по утрам, пылают равнодушные свечи, гремит тихая молитва, отражаясь от расписного потолка. по вечерам дразнит яркий электрический свет, визжат спортивные автомобили, звенят бокалы игристого, растворяя в пузырьках наблюдения за лицедейством. вся песня юности была пропитана притворством.
— следи за манерами, Люцифер. не позорь свою семью.
в обществе такие семьи зовут теневыми династиями: те, кто облачается в серое кардинальское платье, — они вершат судьбы миллионов из закулисья. сплетая на кончиках пальцев разноцветные нити, глава семейства (досточтимый Отец по совместительству) фактически управлял миром, в котором всё жили. с самого детства, воспитанный в религиозных догмах, Люцифер познал основное противоречие: душа стремится к чистоте, а плоть — чужая — вырывает по ночам хриплые стоны, истекает телесными жидкостями. Отец укреплял собственное положение, выстраивая династические союзы. и с ужасом в сердце Люцифер ждал того дня, когда и его тело будет продано ради семейного блага.