акт II (2/2)

— ваше право.

под кожей пульсирует страх, будто несколько ярких софитов глядят на Люцифера с полукруглого потолка театральной сцены. он старается не забывать, что наблюдение в ходе этого эксперимента может быть обоюдным: Люцифер изучает Аластора, Аластор изучает Люцифера — в такой расстановке сил торжествует мнимая справедливость. но этот признанный факт выбивает почву из-под ног: сценарий ломается, действие обретает абсурдный характер, потому что всё словно идет не по плану.

— вы хотите умереть.

— кто вам сказал об этом?

— ваш взгляд.

Люцифер проваливается сквозь землю, чувствуя себя разоблаченным. унижение облизывает ребра, под которыми гневно бьется слабый огонек тревоги. хочется возразить, но он заранее понимает, что не получится сделать это естественно: дрогнет голос, потупится взор — всё в нем выдаст волнение. он кривит губы в насмешливой улыбке, позволяет себе с заметным равнодушием смотреть на Аластора, который будто торжествует от точного попадания в цель.

— а я хочу вас убить.

— вот как?

фальшивый смех вырывается из Люцифера в попытке скрыть мучительное вожделение. трепет щекочет изнутри, ласкает незамутненный разум пленительной возможностью. всегда приятно, когда кто-то другой озвучивает твои тайные желания, — это избавляет от необходимости быть открытым и честным. и когда Аластор делает пару медлительных шагов в его сторону, Люцифер понимает, что всё это — жалкий блеф и попытка вывести его на эмоции. он не отшатывается, стараясь не шевелиться ни телом, ни душой. смирно стоит, с подрагивающим любопытством наблюдает за хищной походкой.

— но убить вас будет слишком просто и скучно.

— и что же вы предлагаете?

Аластор замирает, находясь на расстоянии вытянутой руки. ему хочется почувствовать страх в чужих репликах, в озорных бликах пылающих голубизной глаз, но он этого не получает даже в полдозы. в груди клокочет легкое разочарование и удивление: сколько бы он ни представлял этот нетривиальный диалог, он не смог морально подготовиться к возможному спокойствию своего оппонента. казалось, что Люцифер должен уговорить его: пусть убьет или не убьет (хотя какая разница?) — это было бы предсказуемым ходом. вместо этого он раздумывает, прощупывает затемненный путь, не дает прямого ответа на смехотворное предположение. и Аластор, каким бы уверенным он ни казался, искренне удивлен тому, что их разговор не успел пересечь странный рубеж между натянутой скрытностью и плаксивой мольбой.

— я хочу сломать вас и ваш настрой.

— боюсь, я хочу того же самого по отношению к вам.

Аластор лавирует между двойственностью его желаний: что значит ”сломать” — заставить Люцифера одуматься и не умирать или, наоборот, попросить своего потенциального убийцу занести острое лезвие над белоснежней шеей? природа его преступлений всегда была разрушительной: не ради удовольствия он отнимал чужие жизни, а ради секундного очищения, каким бы двуличным это ни казалось. в смерти, по мнению Аластора, кроется освободительный покой. убивая человека, ты разрушаешь всё зло, что таилось в закромах его души и поступков. не зря ведь говорят, что о покойных — либо только хорошее, либо абсолютное ничего. смерть высасывает темноту и обнажает свет — жизнь же окрашивает тебя во все природные цвета и оттенки. но что касается Люцифера, Аластор не понимал, чего в нем, всё-таки, больше — тьмы или света? это спутывало его импульсы, вынуждая их подавать невнятные сигналы.

— я так полагаю, мы с вами договорились?

вопрос Люцифера заставляет брюнета весело хмыкнуть. даже поверхностно он не понимает, чего от него ждут эти холодные голубые глаза, что испытывают его на прочность. может, Люцифер так же, как и он сам, пытается проверить уровень его решимости? контроль над ситуацией выскальзывал из-под пальцев, и это вызывало неприятные ощущения в районе солнечного сплетения. несмотря на то, что внешне он был предельно спокоен, его снедало необъяснимое нетерпение. и тогда Аластор протянул руку навстречу. на бледном лице Люцифера вспыхнуло легкое удивление.

ладонь Аластора наощупь была бархатисто-шершавой и теплой. позволяя себе прикоснуться и пожимая его протянутую руку, Люцифер чувствует, как вязнет в холодной угрозе — наэлектризованное рукопожатие гноится жаром чего-то невысказанного. с каждой секундой между ними будто натягивается медная струна, издавая жалобный дребезг, и чем дольше они держат друг друга, позволяя пальцам чувствовать это волнующее тепло, тем сильнее вероятность оборвать эту струну. физический контакт невыносим. от него у Люцифера разъедает кожу, обгладывает кости невесомым ядовитым отпечатком.

— только не играйте никогда Сен-Санса.

Аластор слышит эту строгую просьбу с примесью приказа после того, как отдергивает руку, вырывая её из неприятной хватки, и вновь возвращается к фортепиано.

— позвольте узнать, почему?

— он вам не к лицу.

прозвучавший ответ ещё долго висит в пространстве гостиной. даже после ухода Люцифера, хмурый Аластор смакует сказанное, не до конца понимая скрытый подтекст. кончики пальцев неуверенно мнут белую клавишу, и странное внутреннее сопротивление не дает ему вырвать наружу ту мелодию, которую ему отныне запрещено играть. будто эта просьба заблокировала данную возможность. и в глубине своей души Аластор ощутил неприятный осадок страха: неужели Люцифер может так просто на него повлиять?