акт II (1/2)
— скольких людей вы убили?
Люцифер задает прямой вопрос. в облаке серого табачного дыма, через который сверкают его голубые глаза. разожженный камин потрескивает поленьями, заполняя остатки натянутой медной тишины. беззвучно Аластор ухмыляется и отводит взгляд: вот уже неделю они вынуждены находиться под одной крышей, а самый волнующий любопытство вопрос прозвучал только сейчас — это, признаться честно, задевает гордость.
— шестерых.
острый подбородок задирается наверх. на тонких губах дрожит презрительная усмешка. от неприязни у Люцифера сводит челюсть. до глубины души его оскорбляет тот простодушный цинизм, с которым Аластор говорит о своих преступлениях: шесть загубленных жизней, должно быть, его руки в прямом смысле были обагрены горячей мерзкой кровью. всё физическое — кровь, семя, слюна и даже слёзы — отвратительно для Люцифера. проглотив собственный дискомфорт, блондин закидывает ногу на ногу и откидывается на спинку кресла. в этом жесте Аластор улавливает лишь нервозность.
— кто был вашей первой жертвой?
от забавного недоумения Аластор приподнимает брови. он ведь чувствует, насколько неприятным в глазах Люцифера видится это обсуждение, так почему же этот странный человек продолжает задавать свои вопросы? Аластору не больно вспоминать своих жертв — в какой-то степени заинтересованность этого измученного бессонницей интеллигента льстит ему. но не более. ведь вгоняет в ступор, путает мысли, заставляет смаковать возможные реплики. в конце концов, неужели ему спать станет легче, если он узнает подробности?
— мой отец.
от прозвучавшего ответа у Люцифера по спине проскальзывает мрачный холод. на мгновение накатывает тошнотворное бессилие: его миссия — перевоспитать Аластора, вернуть ему тягу к прекрасному, грубо говоря, отучить его мыслить, как убийца. и тут этот самодовольный брюнет выдает такое, от чего кровь в жилах стынет, превращаясь в гранатовое колье. но Люцифер не признается самому себе: в голове промелькнула мысль — стать седьмой жертвой. эта больная идея пронеслась, словно падающая звезда на иссиня-черном небосклоне.
— почему вас не казнили?
— не знаю. должно быть, я им понравился.
Аластор говорит лениво, вальяжно, самодовольно — и это раздражает его молодого надзирателя. взгляд его блестящих янтарем глаз впивается намертво, не отлипает ни на мгновение. и сейчас, пока Аластор смотрит на курящего собеседника, у Люцифера будто плавится бледная кожа. становилось неуютно, тело отчаянно нуждалось в движениях — в частности, в побеге. лишь бы не смотрели на него эти глубокие глаза, в которых так легко можно утонуть и забыться.
встав с кресла, Люцифер молча покидает гостиную и возвращается в свою комнату. в ней нет удушающего молчания. та тишина, что разливается меж стен, естественна и желанна. находясь под её тенью, Люцифер мог думать, а в присутствии Аластора такое практически невозможно. его общество — подагра для мыслей, отравляющий газ сознания. в своем же доме блондин чувствует себя, как в ловушке: за металлическими прутьями клетки сокрыт зверь, способный растерзать неумелого дрессировщика. особенно, если он сам провоцирует зверя тем, что роняет крупные капли крови на пол.
рядом с убийцей мысли о смерти воспламеняются, озаряют разум пленительностью и ужасом. поэтому Люцифер так часто уплывает в прострацию: это желание — закончить свое существование — тлело в нем давно. соглашаясь на эксперимент, он надеялся, что презрение и несогласие задушат противный шепот душевного надлома. Люцифер долго присматривался, изучал возможных подопечных, но когда появился Аластор, то иррациональное побуждение заставило его ткнуть в досье этого ньюорлеанца. и теперь он чувствовал, как не справляется. одного презрения и чувства собственного превосходства недостаточно, чтобы подавить чужую волю, что бьется под костями и сбивает с толка. желая сжечь другого, Люцифер ощущает, как медленно сгорает сам.
тишина ускользнула из-под белоснежного потолка, стоило пальцам Аластора пробежаться по гладким черно-белым клавишам старого фортепиано. пыль прилипает к коже, пока стройная мелодия выливается наружу. переплетением нот заполняется гостиная, звук тянется к толстым стенам, просачиваясь через слои краски и бетон. музыка заставляет Люцифера замереть от густой злобы: его грязные руки недостойны прекрасного. низшее, практически животное желание убивать и тяга к музыке — в одном ряду это выглядит несносно и противоестественно.
осторожно, снедаемый внутренним противоречием, Люцифер вышел из комнаты и направился к источнику звука. происходящее кажется ему издевательством: светлая и возвышенная композиция свободно переливалась, как журчание родниковой воды. ни хаоса, ни беспорядка, с которым прочно ассоциировался Аластор, — лишь гармония, сокрытая под прозрачной вуалью спокойной музыки. даже не видя его игры, Люцифер представлял, как длинные изящные пальцы последовательно скользят по клавишам, оставляя прозрачный отпечаток на гладкой поверхности.
— Бах <span class="footnote" id="fn_40031841_0"></span>.
услышав осуждающий голос позади себя, Аластор ухмыльнулся и отпрянул от музыкального инструмента. в комнате застонала тишина. через плечо он оглянулся на застывшего в дверном проеме Люцифера: всё в нем — от завитков пшеничных волос до острых носков его черных туфель — горело недовольством. от этого удовлетворялась внутренняя потребность Аластора в психологическом насилии: раз ему пока не позволено выпустить его кровь, так хотя бы можно поиздеваться.
— вас оскорбляет мой выбор?
— скорее, вызывает недоумение.
хитрая улыбка растянулась на смуглом лице, когда пальцы весело забегали по клавишам, вырывая наружу другую мелодию — иронично злую, насмешливую пляску смерти. темные брови Люцифера сдвинулись к переносице. несмотря на дикое желание хлопнуть черной глянцевой крышкой фортепиано по костяшкам пальцев Аластора, он всё же оставался на месте. резко музыка оборвалась на полуслове, оставив после себя лишь дребезжащую неуютную атмосферу.
— наверно, вы ждали от меня чего-то подобного? к вашему сведению, это был Сен-Санс <span class="footnote" id="fn_40031841_1"></span>.
— я знаю.
Аластор его не понимает, и из этого чувства в нем вспыхивает любопытство: мучительное наваждение пылает в каждом действии, они — провокация на пути к истине. впервые он сталкивается с желанием узнать, которое опережает тягу к убийству. ранее хватало одного диалога и получаса слежки, чтобы совершить жестокий ритуал. но Люцифер — иной: странный в своих жеманных улыбках, интригующий в тягучем звуке собственного голоса, скрытый в тенях полуправды, которой обложена вся его внешняя жизнь. до истеричного смеха Аластор видит в нем пустоту, но не ту, из-за которой можно списать этого человека в утиль, — нет, к ней тянутся руки: хотят ощупать и наполнить, чтобы вмиг опустошить вновь. думая о мотивации Люцифера, Аластор предполагает: он хочет переложить эту пустоту и на меня.
— могу я дать честный комментарий?