акт I (1/2)
неприязнь дерет горло, заставляет молчать, вынуждает — просто наблюдать. слишком пристально и придирчиво, с ярким оттенком недоверия в скользящем взгляде. физическая усталость одолевает Люцифера, сидящего на последнем ряду, когда он слышит собственное имя: кто-то зовет его к сцене, настоятельно и уже невежливо. и он идет — не думая, не жалея, не желая сбежать, несмотря на то, что весь путь устлан огнем сожаления и сопротивления: почему он — здесь?
Аластор видит его издалека: лёгкая небрежная походка, среди нескольких десятков людей маячит его белокурая шевелюра и мерцает бледностью худое, почти болезненное, лицо. он чувствует, с какой неприкрытой неприязнью впивается в него этот взгляд — холодный, как весенняя льдинка, и ясный, как небесное полотно. это заставляет его ухмыльнуться — открыто и издевательски. он уже знает, что они связаны, вынуждены играть в этом глупом эксперименте, которому он не доверяет ни на секунду.
женские кривые пальцы обхватывают белый приталенный пиджак, впиваются в округлое плечо Люцифера. послушно он склоняет голову, чтобы услышать последние указания. усталость уже громко воет в груди, саднит в области сердца. ему безбожно хочется спать. рассеянным движением он пожимает теплую руку Аластора, стараясь лишний раз не смотреть на изящное лицо серийного убийцы: ему неприятно до дрожи от этого прикосновения. сглатывая колючий ком, Люцифер кривит нежно-розовые тонкие губы в натянутой улыбке. ”животное” — вертится на кончике его острой мысли, но не произносится вслух.
брюнет демонстративно отряхивает пальцы после рукопожатия. мог ещё обтереть их об лацкан своего темного пиджака, но не стал — из вежливости, разумеется. его молодой светловолосый надзиратель видит этот жест и в улыбке обнажает белоснежные клыки. уже в этот момент Аластор вновь задумался об убийстве: пока все вокруг по-детски наивно журили его и остальных, говоря, что ”убийства — это плохо”, его кожа зудела изнутри от знакомого желания. с любопытством он всматривался в воротник белоснежной рубашки (ни складочки, ни потертости) и представлял, как рубиновые капли крови украсят её, если он не выдержит и нарушит главное условие эксперимента.
Люцифер не верит в возможность исправления. ему до тошноты неприятно всё физическое и низменное: эстет, родившийся из мужского семени и женской крови. сам факт его появления кажется ему омерзительным. по его мнению, деторождение в принципе — отвратительный процесс. изнуренный философией мозг видит красоту лишь в последующей жизни, которая, к сожалению, претит ему с каждой минутой нахождения в этом пространстве — барокко, прокуренное от вычищенного паркета до потолка.
— общество несет ответственность за создание условий, в которых рождаются монстры, и мы, разумеется, совместными усилиями должны положить конец этому замкнутому кругу банального зла.
аплодисменты разрывают пелену душной тишины и перешептываний. с этими громогласными словами регулярное собрание интеллектуального общества завершается. стулья сдвигаются, громко хохоча, и Люцифер равнодушно наблюдает за толпой: в ней — его собратья по духу, препротивные снобы и такие же эстеты, люди в белом пальто из морали и меценатства. они — бочка янтарного тягучего меда. каплей дегтя в этом обществе выступают закоренелые преступники, садисты и извращенцы. один из них — Аластор, солёно-жеманный и сладковато-прямолинейный. и Люцифер быстро притупляет мысль: наблюдать за ним — крайне любопытно.
стоит ли что-то говорить человеку, который с этой минуты служит твоим надзирателем? с придушенным смехом Аластор свысока осматривает его затылок и отпугивает мысли: один удар — трещина в черепе. ладно, может, не один удар. нет-нет, о таком думать нельзя. однако Аластор не понимает его выгоды: в мире, где всё измеряется в деньгах и их отсутствии, в удовольствии и гноящемся желании, этот миниатюрный парень не преследует ни того, ни другого. ему не платят ни копейки за этот эксперимент — впрочем, всё в нем кричит о том, что в деньгах Люцифер не нуждается. ему неприятна эта вынужденная коммуникация: то, как он смотрит, как молчит — многозначительно и красноречиво, как затягивается сигаретным дымом...
Аластор без стеснения смотрит: тонкие, изящно-длинные, пальцы с выпирающими округлыми костяшками небрежно держат белую сигарету — меж большим и указательным пальцами, ухватившись за коричневую черту фильтра. губы обхватывают кончик — легко и непринужденно. впалые щеки и яркая агония тлеющего огонька. втянув табачный дым, Люцифер делает дополнительный вдох, когда отрывает сигарету от губ. и Аластору кажется, будто он видит, как серая полоса дыма тянется прямиком в его лёгкие. с нескрываемой жадностью он глядит на то, как на долю секунды взгляд Люцифера мутнеет, покрываясь пленкой физической слабости, а после завороженно смотрит на струйки дыма, выпущенного через узкие ноздри. облизнув губы, Аластор отворачивается, чтобы спрятать улыбку: когда он будет убивать этого паренька, то не сможет отказать ему в удовольствии скурить последнюю предсмертную сигарету.
в то же мгновение, когда никотин вызывает приятное, почти эйфорическое, расслабление, Люцифер думает о выгоде: в чем, собственно, его резон в этом эксперименте? впустить в свою квартиру преступника — пусть и бывшего, позволить им дышать одним наэлектризованным от напряжения воздухом, пытаться повлиять на него. видя, с каким жадным вниманием этот брюнет ловит его движения, Люцифер чувствует лишь собственное превосходство: сродни тому, как смотреть за прирученным хищником, — подавить его волю, обратить к мнимому свету, дрожащему в судороге от дуновения ветра, что приносит лишь запах чужой крови. но, может, это странное предприятие сможет вернуть блеск жизни? ведь всё, что чувствует Люцифер в последние годы, это горьковатый привкус бесцельного существования. а тут — человек, отнимавший чужие жизни с холодным расчетом и предубеждением. в нем ведь зреет какая-то своя, искаженная в корне, философия, а это, признаться честно, любопытно до легкого покалывания кожи на ветру.
молча они добираются до просторной квартиры Люцифера. она растянулась в паре кварталов от штаба, в котором проходят заседания. с уязвленной завистью Аластор осматривает обнаженное пространство чужого жилья: дорогие безделушки; безвкусная, по его мнению, мебель; какие-то полотна и сотни потрепанных книг — вот и весь внешний мир его надзирателя. это даже расстраивает Аластора: ”такой же, как и все они”. он не понимает, чего, в конце концов, ждал от обиталища Люцифера: какой-то комичной вычурности или скромной простоты? что ж, в нем нет ни того, ни другого. и с каждой минутой Аластор будто сомневается в первоначальном выводе.
не требуя ни просьбы, ни приказа, молчаливый Люцифер устраивает своему гостю скучную экскурсию: усыпанная обильным светом зала — посреди стоит фортепиано, какое-то, очевидно, дорогое; винтажные кресла, оставшиеся со времен Эдуара-Мари Эррио; стеллажи из эбенового дерева и россыпь книг; далее — нелюбимая столовая с отполированным серебром и сверкающим в зенитном солнце хрусталем; после — комфортабельная кухня с лучшей техникой на данный момент. Люцифер при этом не говорит ни слова: плавно взмахивает рукой, выжидает пару минут — из вежливости, ведет дальше по коридору. дойдя до своей спальни, он машинально останавливается. нет необходимости показывать и её. идет дальше, сопровождая Аластора в его будущую обитель. слышит позади себя медленные расчетливые шаги, спокойное дыхание — передергивает от недоверия.
если бы Люцифер не был так известен в высших кругах, Аластор мог бы присвоить себе его жизнь — притвориться, надеть на себя пластиковую маску чужого бездушного образа. одна из окруживших его безделушек, заложи он её в ближайшем ломбарде, позволила бы ему безбожно скитаться по миру на протяжении, как минимум, пары месяцев. его смерть не вызвала бы в нем сожаления и едкой вины, поскольку Аластор с первых секунд знакомства увидел в голубых глазах отблеск нежелания: так равнодушно может смотреть только человек, глубоко уставший и желающий исчезнуть. и с каждой проведенной в совместном блуждании минутой брюнет лишь убеждается в собственной правоте: фортепиано, хваленное и монументальное, заросло тонким слоем пыли — если бы оно принадлежало ему, он бы не позволил этому случиться; покосившийся нестройный ряд литературы — очередной способ знакомого эскапизма; наполненная пеплом посудина — лишь маленький штрих картины чужого вынужденного существования. человек в полном расцвете сил, однако силы в нем нет. лишь острая потребность найти способ незамысловатого побега от всего, что гнетет и душит каждую ночь, утро и день.