акт I (2/2)

— что вы чувствовали, когда убивали людей?

Аластор и ранее слышал его голос: пастозный, бархатистый тембр, сошедший с театральных подмостков, — насыщенно спокойный, обволакивающий ушную раковину своим артикуляционным звучанием. в оркестре с его взглядом и отточенными, почти хореографическими, движениями этот голос гипнотизирует своей глубиной и грубой сентиментальностью. но сейчас, окутанный тишиной светлой квартиры, он звучит как-то несвязно, оторванно от привычной реальности. и этот факт заставляет Аластора опустить голову и ощутить жжение в лопатках — там, куда обращен холодный резкий взгляд голубых глаз.

— облегчение.

ответ заставляет Люцифера нервно сглотнуть шероховатый ком: пленительное слово вызывает оглушительный рев иррациональной мысли — может ли Аластор быть орудием в его руках? что-то ведь свело их вместе: того, кто позволял себе распоряжаться чужими судьбами, и того, кто в ночной тишине размышляет о конце. ”облегчение” — это слово ласкает высоконравный слух, возбуждает своей простотой и непринужденностью. каким бы неправильным ни было это сладковатое ощущение воодушевления, Люцифер чувствует его на кончиках розоватых пальцев, в дребезжании собственного дыхания, в глухом постукивании сердца.

— вы чувствовали удовлетворение?

— я же сказал. только облегчение.

слышать это слово повторно было мучительно, несмотря на сочащийся в каждой букве оттенок притворного милосердия. Люцифер ухмыляется, смакуя на кончике языка невысказанные слова, и уходит. не так давно он желал утопиться в ватных сводах крепкого сна — сейчас это желание казалось ему невыполнимым, обреченным на провал: как ему теперь уснуть, если за стеной будет дышать претворенная в другом человеке возможность? весь мир казался ему сценой фантасмагорического абсурда и бесцельной жажды. в этом и была его гнетущая стабильность: годы, потраченные на исправление чужой жестокости и глупости, не приносили результата. и если раньше Люцифер светил и освещал путь другим, теперь он с раздражением рассматривал себя в зеркале: в фиолетовых синяках под глазами — чернеющий пепел обугленного фитиля, которым он стал. была бы его воля — разбил бы эти зеркала к чертям, чтобы не напоминали и не скулили странным отражением.

дверь с тихим скрипом закрывается, отрезая Аластора от вынужденной коммуникации со своим забавным надзирателем. и брюнет позволяет себе на мгновение закрыть глаза. под кожей зудит, горят вожделением чуть подрагивающие пальцы: это не животный импульс — сверкнуть лезвием ножа, выпустить наружу гранатовые капли крови. это странный зов, незнакомый до этого момента, изнывающий в судорожной агонии неопределенной эмоции. может, это чувство диктует ему о том, что убить Люцифера можно и другими способами? например, приложить пальцы к тонкой шее и наблюдать за тем, как он беспомощно пытается задержаться в дверях ускользающей жизни. нет-нет, это нечто иное — то, что предстоит выяснить. благо, времени и возможности предостаточно. но останавливает одно: легкий страх перед ним. Аластор видит, что он сильнее его — морально, по крайней мере. его ощущение превосходства над Аластором вполне оправдано. Люцифер — пожар, танцующий в темной ночи огонек, а над ним кружит безнадежный мотылек, желающий своими крыльями потушить, прекратить это противоестественное действие.

в этот день никто из них не решался покинуть свои комнаты: плотные белые стены скрывали чернеющие мазутным блеском мысли — отзеркаленные, дополняющие друг друга тезисы. они нуждались в многочасовых раздумьях. в ядовитом молчании, отравляющем песчаные минуты вынужденного знакомства. Люцифера снедает противное нетерпение: бдительность накалена до предела — ему кажется, что он слышит каждый шаг, раздающийся в соседней комнате, и становится не по себе. мучает жажда, мучает тлетворное ожидание. он ощущает на физическом уровне исходящую от Аластора опасность, но позволяет принять её как данность: что-то выше солнечного сплетения не дает ему возможности поверить в реальность надуманных желаний, ведь даже если брюнет смотрит на него так пристально и внимательно, это не говорит ему о том, что он готов убить его. возможно, Люцифер сам хочет в это верить: его новая парадигма сосредоточилась на идее о том, что их желания могут дополнить друг друга. в конце концов, оба получат необходимое облегчение: Аластор — от убийства, Люцифер — от своей смерти.

ворочаясь на смятых простынях, Люцифер чувствует потребность в никотиновой подзарядке. когда плавным движением он вырывается на просторный балкон, то с легким испугом вспоминает о том, что это пространство усугубляет его соседство с Аластором: брюнет стоит, оперевшись об бетонное ограждение, и спокойно разглядывает переплетение мерцающих звезд на темном полотне небес. он заметил чужое присутствие, отчего у Люцифера нет возможности вернуться в комнату так скоро. механизм отточенных действий ломается, лопасти останавливаются, чувствуя неопределенное препятствие, и тогда движения Люцифера становятся рваными и хаотичными. сам того не понимая, он испытывает лишь дикое смущение.

— хотите сигарету?

— предпочту оставаться пассивным курильщиком.

насмешливый ответ сопровождается пристальным взглядом, под воздействием которого Люцифер просто обязан не сплоховать: два пальца обхватывают коричневый фильтр, щелкает зажигалка, ярким пятном желтого света ложась на его невозмутимое лицо, и ароматной вереницей тянется табачный дым. Аластор слабо ухмыляется, бесцеремонно впиваясь взглядом в поджатые губы. было бы ироничным напасть на него прямо сейчас, но не время — нужно продержаться в рамках эксперимента хотя бы пару недель.