12. Краеугольный кулон преткновения (1/2)

— Дорогой дневник, мне не подобрать слов, чтобы описать боль и унижение, которые я испытала сегодня, задрав тунику Торина Дубощита, моя жизнь поломана навсегда, — мысли о совершенном нечестии все ещё терзали меня. Я почти что всплакнула, глянув на Торина. Но есть и хорошие новости.

Моя претерпевшая сингулярность голова медленно возвращалась на исходную орбиту: небо больше не казалось пятнисто-бензиновым, вода перестала на меня смотреть, рыбы не предьявляли претензии ко мне и к экосистеме, и брюзжание Дубощита снова становилось различимым среди тысячи вдруг прорезавшихся до боли звуков.

А говорят, от самогона похмелье не настигает, зря говорят. Больше ни за какие коврижки, даже под страхом второго замужества, ни за что не стану вливать в себя эти мёртвые орочьи воды и сызнова претерпевать сеанс экстренной лоботамии и внезапного беспамятства. Никогда в жизни так не отжигала и вот опять. Отличилась.

— Нас не преследуют? — забеспокоился Балин, глазея по сторонам.

— Я никого не вижу, — проклюнулся из бочки Бофур, фонтанчиком выплевывая воду. — Похоже, мы оторвались от орков.

Берега вокруг пустовали: ни одной чёрной твари, из непредвиденного только степной заблудший хряк, с наслаждением боронивший землю.

— Ненадолго, — заверил Торин, не переставая грести, — течение ослабло, берите ближе к берегу.

— А ему говорю «Хоуи, нельзя так просто взять и добавить глицерин к филосульфатам, рванет как ядерка. Это безумие», — развела я руками, и Дубощит начал противно ворчать.

— Да, а он что? — искренне участвовал Фили, от горячего интереса прикусывая губу.

— Экспериментальный динамит не лучшая идея. Хоуи отдачей ногу оторвало и отбросило на пятьдесят ярдов. Мне больше повезло. Я её поймала.

— Забирай к берегу, Джейн, — грозно зыркнул на меня Торин.

Фили перегнулся к нам с Торином в бочку, и гном раздражённо вернул племянника обратно.

А спереди явился взору дивный пейзаж. Ноябрь увенчал берега сочным разноцветием мхов, с отвесных скал срывались по-детски щебечущие родники, играли живым серебром на хладном осеннем солнце, вольно бродячий ветер шептался средь раскидистых лап кедрачей. Под нами светилось изумрудное дно, прозрачное и чистое как слеза, я видела, как юркали мелкие рыбешки и головастые мальки, как важно проплывала мордатая, губастая щука.

Мокрые спины камней блестели в лучах, живительно пахло смолой, хвоей и истинной силой живого леса. Тяжёлая, плесневелая взвесь Лихолесья выветривалась из лёгких, заставляя воскресать и телом, и душой.

Я залюбовалась впервые за долгие годы, как распростерся над нами непоколебимо синий алтарь небес, пред которым даже эльфы всего лишь несмышленные дети. Седину облаков разрезал клин перелетных пичуг, ветер тревожил реку мелкой рябью, и сеточка золотистых бликов дрожала на воде. Сердцу моему сделалось на минуту спокойно и радостно: в родной Шотландии таких благостных красот не сыщешь.

Чахлые растеньица мегаполиса примелькались до печенок, как и вымершие коридоры лабораторий. Я наконец-то вздохнула полной грудью после бешеной погони с тех самых пор, как ниспала в шелка короля. И все бы ничего, если бы не близящаяся кончина Торина, к которой я как никто другой имела сугубую причастность, и это не делало мне никакой чести.

Не хило погорели мои панталоны, устроила разор на свои рыжие волосы, судя по фырканью Торина, новая прическа мне откровенно не шла, да и шмонило от меня как от опаленного поросёнка.

— Быстрее, у нас нет времени, — рявкнул Дубощит, и гномы заторопились, кто куда, вытаскиваясь из своих деревянных суденышек и качаясь на штиле как поплавки.

— Тротил Правый, Килиман, ты наконец-то эволюционировал, — присвистнула я, смотря как гном выволакивается из реки и ползет на берег тюленем.

— Отстань, рыжая, без тебя тошно, — замычал Кили и, приземлившись на камень, принялся затыкать прореху на ноге. Джейн, тупица, не трать его уходящие силы на пререкание с собой. И я, потянувшись из бочонка на сушу, засуетилась вокруг чернявого.

— Разорви край туники, нужна обмотка, — опустилась рядом на колени. — Мою не порвать голыми руками, это эльфийское сукно.

Гном глянул на меня с опасливым недоверием, мол, с чего бы это тебе, сорви-голова и языкатая язва Джейн, мне помогать? Да, скорее, Мория поднимется над землей. И гном демонстративно отвернулся от меня.

— Кили, знаю, я тебе не нравлюсь, нрав у меня не бархатный, но твоя рана опасно кровит, — начала было елейно я подмывать острие раздора, но по камню побежал кровавый ручеек, и мой острый язык так и выгнуло дугой. — Повернулся, живо! — гаркнула я с врачебной выдержкой. — Рот закрыл, руки убрал, задницу сжал в кулак и терпишь моё неприятное общество две минуты, — развернула я его за плечо, выхватила из рук платок и, задрав штанину, невольно прикрыла рот от кровавой картины: рану разворотило от заносов бочонка.

— Типичный мужик, — заворчала я по-хозяйски, не зная, с какой стороны прижечь, — лечиться грянет, когда половину башки оторвет и мозги на шею намотает, да не дергайся ты! — и я уловила его удивительно собранный взгляд, чистый, испытующий и неотвратимый. — Потерпи немного, Кили, знаю, тебе очень больно от моей криворукости, но…

— Джейн, все не так, — оборвал меня гном на полуслове, удержал мою перепачканную в крови руку. — Я не настроен против тебя, тс-с-с, — зашипел он от обеззараживания орочьим пойлом, — полегче, — немного помолчал, соображая, стоит ли сейчас со мной откровенничать, мы почти что наедине. — Вы с Тауриель как две капли воды, но совсем разные. Я вижу её в тебе каждую секунду, ты напоминаешь мне, как она далеко, и что она… никогда не полюбит меня. За её спиной эльфийский народ. А я всего лишь бездомный гном. Но ты… Для тебя нет ни королей, ни эльфов, никаких стен, ограничений, предрассудков. Ты вольная птица. И я… — гном крепче стиснул мою руку. Я же завороженно слушала его откровения в оба уха, забыв как моргать. — Я завидую тебе и твоей свободе. Хотел бы я, чтобы и Тауриель тоже… — он опустил чёрные ресницы, я углядела, как бешено подпрыгивает под мокрой туникой его большое гномье сердце. — Ты ходячее обличение моих уз и боль памяти. Но это не твоя вина, Джейн.

— Ты не настолько безнадежен, Кили, чтобы сердце Тауриель осталось глухим, — неожиданно для самой себя выпалила я. Его честность тронула меня за живое.

— Думаешь? — с воспылавшей надеждой вскочил Кили и тут же пискнул от рези.

— Не скачи как конь, я ещё не затянула узел, — усадила я его обратно.

— Признаюсь, наши перепалки меня веселят, — хитро улыбнулся он. Каков плут, чернявый, кудлатый плут. — Ты весёлая, Джейн. Если бы не твой спуск с горы, я бы, наверное, умер от боли в той бочке.

Я повзаимничала ответной улыбкой, которую тут же стерло жестокой реальностью.

— Кровь по краям раны почернела, Кили, — мы с гномом обменялись тревожными взглядами. Кили сглотнул. Оба мы понимали, что это не к добру и не сулит ничего хорошего. Выродки чёрные. Они не соврали. В ране моргульский яд. Мать твою, Килиман, как же так? Я сдержала подступившие слезы, признавая в нем скорого смертника. Вокруг уже сталпливались ахающие гномы.

— Джейн, ты что, — лукаво прищурил чернявый свои шоколадные глаза. — По мне плачешь?

— Нет, — больно затянула я рану, обертывая вдвое, и гном дрогнул. — От тебя псиной несёт, аж глаза режет.

— Как ты? — с сочувствием наклонился к нам Бофур, выжимая ушанку, Фили угрюмо теребил сплетенные косичками усы. — Торин, Кили серьёзно ранило. Ему бы передохнуть.

— Орки идут следом! У вас две минуты. Заканчивайте! Быстро!

Раскомандовался тут, понимаешь ли. Только из бочки вылупился, еще вода на усах не обсохла, а уже кренделей раздаёт в полновес, несносный он Торин. Гном! И этим все сказано. Вредные они, эти ваши гномы, а он вреднее всех. Понимаю, не по чину гному не быть сварливым, но Торин — просто взрывная мутация из склочной корги, бабок на скамейке у моего дома и дедов аля-за-девяносто с вечными прострелами в пояснице и обидами на президента. День не бурчал, считай — зря прожил.

— Джейн, а у меня рука ранена, перевяжешь? — кошачьими блюдцами уставился на меня Фили, и я не смогла отказать.

Писарь Ори смущённо топтался рядышком, не смея вопросить, полагается ли его выбитому пальцу хоть какая-то милость. К сожалению, я не мастак вправлять кости, только мозги.

— Оголи руку до предплечья, — сосредоточилась я, и Фили на удивление ловко для раненого избавился от туники полностью, подставил разодраный в мясо локоть. Кошмары сущие, какая рваная каша. — Раздеваться не обязательно, ты околеешь, здесь холоднее, чем в эльфийском лесу.

— Я горячее, чем кажется, — откинул гном назад русую копну волос. Я и не сомневалась, что гномов можно использовать вместо обогревателей. Пылко они во сне дышат. Фили же усиленно делал вид, что адская боль — роскошь для слабаков.

— Ты говорила, что я сильный… — издалека начал русак, стоически претерпевая, когда я облила локоть орочьим напитком бесстрашия. И демонстративно раздулся грудью. — Это правда?

Я не оторвалась от важного дела, не особо вникая в диалог.

— Конечно, рыба моя, — туго заузловала повязку, и гном пошевелил усами. — Ты просто душка, Фили.

Фили приободрился, и его упругие ямочки на щеках едва не засветились от счастья.

— Джейн, послушай… — присел гном на камень и смело взял мои руки в свои, гномьи оказались шершавыми, жёсткими и очень горячими, с большими грубыми мозолями на пальцах. Это тебе, Джейн, не колбы переливать из пустого в порожнее. Это гномы, детка. И они по-своему брутальны. — Я знаю, тебе дядя больше приглянулся, он видный гном и будущий король-под-горой, я понимаю, — посмотрел он со взволнованной хитрецой. — Но я тоже когда-нибудь стану королём… И… — я не понимала, к чему он клонит, но его домыслы о моей симпатии к Торину сбили моё перегарное дыхание. — Когда мы вернём Эребор… Ты дашь мне хоть один шанс? Всего один, Джейн. Я обещаю свою верность и защиту, умею быть заботливым и благодарным… Я никогда не предам и люблю детей.

Я зависла на полпути к тугому узлу.

— Фили, — потрепала его по русой шевелюре как дитенка, — ты очень славный гном… — улыбнулась в умилении.

— Это значит «да»? Джейн?

Но рядом грузно запричитал Бомбур, чьё многострадальное пузо приняло все тяжести цирковых трюков на суше и урчало умирающим китом.

— Вставайте, уходим! — потерял остатки терпения Торин.

Развернувшийся полевой лазарет, гномье нытье и мои сеансы психотерапии ему не особо понравились. И я не выдержала. Слушать жалостливые стоны битых и голодных стариков нечто превыше моего жестосердия, пора стать голосом страждущего народа, кто, если не я?

— Торин, так не пойдёт! — решительно выпрямилась я, непримиримо скрестив руки на груди. — Взгляни на парней, — окинула всех сочувствующе. — Бомбур чуть не лопнул от нашей убойной укатки с берегов. — Бомбур сразу же захлополтал о своей грыже или наследственной подагре, я не разбираюсь в глубоко старческих хворях, я ещё не так стара. — Фили распотрошило локоть до мяса, там кровища хлещет как из крана.

Фили моментально растворился за Бомбуром, бормоча не убедительно, что его за всю битву и не царапнуло, и вообще в мире только две неубиваемые вещи: он и мифрилл. За Кили мне даже не пришлось бить челом перед его бородатым величеством, его заткнутые кулаком вздохи разносились вдоль всей реки.

— Мы все как волчары драные! Не жравши притом сутки, смилуйтесь, ваше Величество! Нам нужен привал, хотя бы на час, Торин! — потребовала я с нажимом, грозно жестикулируя в его сторону, мало ли, я должна быть чрезвычайно внушительной. — Час погоды не сделает. Нагоним темп позже. Мы измождены и будем тащиться как стадо черепах.

— Если они не могут идти дальше, пусть остаются здесь на потеху оркам или возвращаются назад. Они знали, на что идут, — вне себя от моей наглости, проорал гном. — Я не могу жертвовать благополучием всего гномьего народа ради тройки потрепанных гномов.

Я вспылила мгновенно. Да, он был прав, цель оправдывает средства, великие жертвы во имя высшего блага и вся прочая доблестная лабуда, но подвиг не только в том, чтобы резать вражин, не взирая на выпадающие из собственной бочины кишки… Даже волки не гонят на износ старых и раненых членов стаи, держат щадящий темп.

— Я что-то не вижу за твоей спиной очереди из гномов, готовых положить жизнь за тебя и за Эребор, — выдержала я его потемневший до черноты взгляд. — Если эти «три потрепанных гнома» здесь бородами полягут, спасать весь твой гномий народ станет некому, — шагнула вперёд. — Эти трое что, не твой народ, Торин?

Торин выхватил секиру и направил на меня.

— Как ты смеешь перечить мне? Я их король, а ты просто беглая эльфийка-мятежница, которую даже родичи не жалуют! Не уйди ты с нами, уже бы болталась на висилице.

Да мне, собственно, густо класть болты, король он там, шут, пёс или сам Гэндальф Серый, без привала мы двинем кони раньше положенного, и орки действительно сыграют в салки нашими костями.

— Король для подданных. А не подданные для короля!

— Кто ты такая, Джейн, чтобы оспаривать моё решение?!

— Да прозри ты, Торин! — не уступила я. — Всего час. У тебя у самого кровь бьёт из задницы животворным источником, если ты не забыл.

Это мне ещё подфортило, что мы перегавкивались издалека. Гном сорвался ко мне как полкан, разверзая толщи вод, едва ли не воздвигая за собой стену сокрушающего цунами от заносов на поворотах, и видок у него сделался отнюдь не миролюбивый, пер этот разъяренный комок явно по мою говорливую душу, исходя электричеством от приступа ярости. Глаза налились сталью, из ноздей на лёгком холоде валил пар. Всё. Отжила свое, люди добрые. Полягу костьми за правое дело.

Фили как волной смыло. Видимо, дядю в гневе он любил больше меня. Я оглянулась по сторонам, оставшись одним слабоумным воином в поле, косяк из дюжины гномов шустро ретировался за камни. Никакие раны не помешали.

— Торин… — мяукнула я, чувствуя, как настаёт мой судный день за все неугодные гному мои выкрутасы.

— Джейн… — разъяренным буйволом просопел Торин, неумолимо топоча ко мне.

— Торин? — попятилась я назад.

— Джейн!

— Торин! — и страх стал сильнее меня.

— Дже-е-ейн!!! — взревел Дубощит, и я уверенно дала по газам, спасая свою взмыленную шкуру от немилости гномьего короля. Чудеса чудные, я научилась бегать по воде.